— Я… — Он глотнул воздуха и остался с открытым ртом, не зная, что ответить патрульному.
— «Я» — это последняя буква в алфавите, — назидательно сказал патрульный. — А что за этим «я» скрывается, еще надо посмотреть. Не видишь разве: запретная зона здесь. Значит, посторонним находиться запрещено.
Только теперь Марат разглядел неподалеку столб с прибитой к нему фанерной дощечкой, на которой было крупными буквами неровно написано: «Запретная зона, проход воспрещен».
— А я не заметил, простите, дяденька, — оторопело заговорил Марат. — Не хотел я… Ищу вот…
— Ишь ты, ищешь? — хитро прищурился патрульный. — Видали мы таких. Что потерял-то? Вчерашний день, что ли?
Марат промолчал, сказать ему действительно было нечего.
— Так я… посмотреть хотел…
— «Посмотреть», — передразнил патрульный. — Нашел театр. А ну, марш отседа!
Только этого Марату и требовалось.
— Ясно, — обрадовался он. — Ухожу.
Он сорвался с места и бегом припустился по дороге. Туда, где шли тяжело груженные машины.
— И чтоб духу твоего здесь не было! — крикнул ему вдогонку патрульный и для надежности погрозил кулаком.
Марат ликовал. «Полный вперед!» — скомандовал он себе и что есть духу, без оглядки продолжал бежать до тех пор, пока не исчезли из вида контуры портовых построек.
«Здравствуй, папа!»
К старинному, красного кирпича, дому незаметно пристроившемуся среди других домов неподалеку от площади Труда, Марат подходил с трудно сдерживаемым волнением. Короткий ленинградский день был на исходе. Ощущение тревоги и боли за судьбу родного города, нараставшее в нем на последних километрах пути, обострилось до предела. Пустынные улицы, жестокие следы войны, видимые повсюду, озабоченные взгляды редких прохожих заставляли его, несмотря на усталость, ускорять шаги.
Он вспомнил, какими были эти улицы в то, далекое теперь, довоенное время. Деловое оживление в людском потоке, звон трамваев и гудки автомобилей. А праздники! Разве можно забыть их? Как-то, когда. Марату еще и десяти лет не исполнилось, отец сводил его на морской парад. Тот день запомнился ему на всю жизнь. Марат зачарованно смотрел на строй кораблей, украшенных флагами расцвечивания. «Смотри, сынок, любуйся, — сказал отец, положив руку на плечо сына. — И знай: морская служба у нас в почете. Может, и тебе такая же дорога выпадет». Именно тогда Марат впервые ощутил желание стать моряком.
Вспомнились и напутственные слова отца при расставании почти год назад: «Поезжай, тебе надо подрасти и выучиться. Да и матери кто-то должен помочь».
И вот он вернулся. А что все же скажет отец? Обрадуется, наверное… Ну и что — без спроса? Он теперь взрослый, почти совершеннолетний.
«Лишь бы папа был на месте, он все устроит, — думал Марат. — Мой папа все может».
Отца Марат любил. Крепко, по-сыновьи. И гордился им. Гордился тем, что отец служит на флоте. Именно так говорят истые моряки: на флоте. Перед войной он командовал кораблем, новым эсминцем. Потом стал начальником важного учреждения, какой-то специальной морской части. Марат знал, где она размещается, потому что оттуда его с матерью увозили в эвакуацию. Ему очень хотелось быть похожим на отца, быть продолжателем его дела.
В том, что отец обрадуется появлению своего любимого сына, Марат не сомневался. Беспокоило лишь то, что в Ленинград он прибыл без разрешения. Своевольно поступил, нарушил наказ отца, хоть и из благих побуждений. От этого на душе был неприятный осадок. Но благородство помыслов, ради которых он совершил это нарушение, как-то сглаживало вину. И Марат надеялся, что все кончится благополучно.
«Папа поймет меня, — размышлял он, ощущая прилив сил от того, что цель была близка. — Он будет гордиться своим сыном, как я горжусь своим отцом».
С такими мыслями Марат подошел к знакомому зданию. В подъезде его остановил часовой. Немолодой уже матрос с винтовкой в руке без удивления, скорее сочувственно посмотрел на измученного, неумытого и голодного, основательно оборвавшегося мальчишку. Появление таких ребят в ту пору не было здесь в диковинку.
— Чего тебе, чумазый? — невесело спросил часовой. — Здесь прохода нет, топай дальше.
«Эх, не сообразил, — подумал Марат, досадуя на свою недогадливость. — Надо было где-то умыться и привести себя в порядок. Поторопился».
Но отступать было некуда.
— Мне папу, — смущенный холодным приемом, пролепетал Марат.
— Папу? — удивленно переспросил часовой. — Вот чудик заморский. Другие кушать просят, а этому папу подавай. Первый раз такое слышу.
— Он здесь должен быть, — как можно тверже сказал Марат.
И с ужасом подумал: «А вдруг его уже нет? Перевели куда или заболел, мало ли что на войне бывает…» От этой мысли защемило в груди.
— Постой, постой, — смягчился часовой. — Может, ты и впрямь… Может, хоть фамилию назовешь?
— Есипов фамилия, — воспрянул духом Марат и совсем уверенно добавил: — Капитан второго ранга Есипов.
— Есипов? — Часовой сразу подтянулся. — Капитан второго ранга?.. Так это же наш начальник… — Он запнулся, боясь сказать лишнее.
— Точно, он, — обрадованно подтвердил Марат.
— Ничего себе! — Часовой вскинул свободную руку и передвинул шапку со лба на затылок, выразив тем самым высшую степень удивления. — Это что же… Выходит, капитан второго ранга Есипов — твой папа?.. А ты… — Завершить фразу он не решился.
— Его сын! — охотно завершил Марат.
— Маратом зовут?
Марат утвердительно кивнул.
— Как же, слыхивали… Так ведь ты в Башкирии должен находиться, в эвакуации.
— А нахожусь здесь, — твердо сказал Марат, немного недовольный затяжкой разговора.
Ему не терпелось увидеть отца.
— Ну, дела! — засуетился часовой. — Погоди-ка, сей момент доложу. — И потянулся к трубке висевшего на стене корабельного телефона.
Через минуту Марат, пробежав по мраморным ступеням на второй этаж, оказался перед красивой, красного дерева, дверью с табличкой: «Командир части». Он на мгновение остановился, отдышался, словно перед прыжком, и взялся за узорную бронзовую ручку.
Когда Марат отворял дверь, навстречу ему из кабинета выскочил озабоченный капитан 3 ранга. Под мышкой он держал папку для бумаг.
— Входи, орел! — Капитан 3 ранга уступил Марату дорогу и с деланным восхищением улыбнулся: — Ну, ты даешь, братец!
Марат шагнул через порог и сразу увидел отца. Тот шел ему навстречу из глубины просторного, скромно обставленного кабинета. Прежде всего он заметил, что отец сильно изменился. Вроде вырос, стал выше и худощавее. И только форма по-прежнему ладно и аккуратно сидела на нем. На кителе поблескивали эмалью два ордена Красного Знамени.
— Здравствуй, папа! — почти крикнул Марат, задыхаясь от волнения.
— Здравствуй, Марат! Здравствуй, сынок!
Отец с ходу обнял сына, крепко прижал к груди и на несколько секунд замер. Потом он одним движением отстранил Марата и, держа за плечи вытянутыми руками, посмотрел ему в глаза.
![Юнгаши - i_021.jpg](https://all-library.ru/pic/2/4/0/9/3/5/240935/1425440411/i_021.jpg)
— Приехал, значит?
Спросил так, словно не верил, что это произошло, и не знал, как поступить дальше.
— Приехал, — упавшим голосом произнес Марат, почувствовав, что наступает решающий момент.
— Ну что ж… — Отец отпустил плечи Марата, повернулся и не спеша направился к столу, стоявшему в конце кабинета у окна. — Проходи, садись. Давай поговорим.
Марат медленно направился за ним, стараясь предугадать, что его ожидает. Внутренне он недоумевал. Как же так, сразу — официальный разговор?
Все эти две недели, пока Марат находился в дороге, он не раз представлял себе во всех подробностях встречу с отцом. Ему казалось, что прежде всего отец поведет его домой и какое-то время они побудут вместе, одни.
И вот нате — официальный тон, сухое «поговорим».
О том, что разговор будет нелегким, Марат догадался по строгому, незнакомому ему доселе блеску в глазах отца. Приветливые и радостные в начале встречи, они вдруг стали непроницаемо холодными, суровыми, отчужденно колючими.