Я поднялся на стену по приставной лестнице и занял привычное место у перил.

Кузнец стоял босиком на голой земле, руки опущены, ладони прижаты к бёдрам. Глаза открыты, но пусты. Пульс шестьдесят, дыхание двенадцать в минуту. Идеальные витальные показатели для человека в глубоком трансе.

Из его рук в почву уходил поток — тоньше, чем вчера, но стабильнее. Субстанция Реликта текла через каналы в ладонях, через кожу ступней, в грунт, и дальше вниз, к мёртвому капилляру, который с каждым часом становился всё менее мёртвым.

Ферг кормил Жилу, стоя в семидесяти метрах от деревни, и каждая минута его стояния на земле ускоряла процесс, который я запустил четыре дня назад, когда положил серебряный стебель на бордовый камень и произнёс: «Баланс восстановлен».

Я убрал «Эхо» и спустился со стены.

…

Грядка Горта была в двадцати шагах от мастерской, у южной стены дома. Три квадратных метра утоптанной земли, огороженной камнями, где мой ученик выращивал Кровяной Мох с упрямством, достойным лучшего применения.

Я увидел изменения ещё не дойдя до грядки.

Мох был другим. Побеги утроились в размерах, выбросили боковые ветви с влажным бордовым блеском, и цвет — тот самый цвет, который я видел только у дикого мха вблизи живых Жил — насыщенный, глубокий, как венозная кровь. Ризоиды — микроскопические корешки, вцепились в камни ограды с силой, которой у них быть не могло.

Я присел на корточки и коснулся ближайшего побега кончиками пальцев.

Тёплый.

Рядом с грядкой стоял горшок с тысячелистником. Растение цвело. Белые зонтики мелких цветков раскрылись на стебле, который вчера был голым. Полный цикл от бутона до цветения за одну ночь при том, что в нормальных условиях это занимало неделю.

Я положил ладонь на землю рядом с грядкой и почувствовал тепло.

Не сильное, может, на два-три градуса выше температуры окружающего грунта, но отчётливое, ровное, как температура тела здорового человека. Земля под моей ладонью была живой или, точнее, становилась живой, пропитываясь субстанцией, которая поднималась снизу и превращала мёртвую глину в питательную среду.

Я развернул «Эхо» вертикально, сквозь грядку, вниз.

Субстанция на глубине растеклась горизонтально, образовав плоское скопление диаметром в семь-восемь метров прямо под фундаментом мастерской. Как подземное озеро, только вместо воды в нём была разбавленная кровь Реликта. Концентрация невысокая — три-четыре процента, но для растений этого хватало с избытком.

АНОМАЛИЯ: витальная насыщенность

грунта — 340 % от фоновой нормы.

Прогноз: выход субстанции на уровень

корневой системы растений — 12 часов.

Источник ускорения: внешний

К вечеру субстанция доберётся до корней деревьев, окружающих деревню, и тогда изменения станут заметны всем, не только мне с моим «Эхом» и не только мху на грядке.

— Доброе утро, — Горт стоял в дверях мастерской, протирая глаза тыльной стороной ладони. В другой руке он держал промасленный мешок с утренними склянками. — Я разложил капли по порядку, как вчера. Кейну две, Вейле три…

Он осёкся, увидев грядку.

Несколько секунд он стоял молча, глядя на мох, который ещё вчера был ему по щиколотку, а сегодня доставал до колена. Потом перевёл взгляд на тысячелистник. Потом на меня.

— Я подрезал его вчера, — сказал Горт медленно. — Вечером. Ножом, вот здесь, — он указал на центр грядки, — и здесь. Срезал верхушки, чтобы стимулировать боковой рост, как ты учил.

— Помню.

— А сейчас побеги длиннее, чем до обрезки. И другого цвета. — Он помолчал. — Это не от ухода.

— Хороший грунт, — сказал я. — Горт, ты заметил, что земля тёплая?

Он присел, как я минуту назад, и положил ладонь на почву рядом с грядкой. Его лицо изменилось.

— Тёплая, — подтвердил он. — Как будто рядом костёр горел, но остывший.

— Так и есть. Что-то вроде костра, только внизу.

Горт посмотрел на меня тем взглядом, который я уже научился читать за последние недели: он не верил, но не спорил, потому что я ещё ни разу не ошибся в вещах, которые касались земли, растений и всего, что росло из них.

— Мне раздать капли? — спросил он, возвращаясь к привычной рутине.

— Раздай. Через три калитки, как обычно. Кейну две, Вейле три, Дейре три. И ещё одну Торну, отдельно. Скажи ему, чтобы не вставал. Если попытается ходить, нога станет хуже.

Парень кивнул, подобрал мешок и пошёл к восточной калитке. Я смотрел ему вслед и думал о том, что через двенадцать часов мне придётся объяснять ему, почему грядка превратилась в джунгли.

Но прежде — колодец.

Колодец стоял в центре деревни, рядом с Обугленным Корнем, давшим Пепельному Корню его имя. Глубокий, выложенный камнем, с деревянным журавлём и потемневшим от сырости ведром. Вода в нём была отравлена продуктами распада Мора ещё с начала эпидемии, и мы пользовались запасами из чистого источника в расщелине, которые Тарек и Дагер таскали раз в два дня.

Я наклонился над срубом и направил «Эхо» вниз, в чёрное зеркало воды.

Верхние слои были привычно мутными, с металлическим привкусом и следами распада мицелия. Ничего нового. Но глубже, на самом дне колодца, там, где каменная кладка упиралась в скальный грунт, «Эхо» обнаружило нечто, чего не было три дня назад.

Едва уловимая вибрация, на пороге разрешения моего навыка, но узнаваемая. Субстанция просачивалась через микротрещины в скале, смешивалась с грунтовыми водами и медленно, капля за каплей, поднималась к водному горизонту, на котором стоял колодец.

Концентрация ничтожная — сотые доли процента. Для алхимика с «Эхом» различимая, для обычного человека невидимая, неощутимая, безвредная.

Пока безвредная.

Через двое суток при текущей динамике, концентрация вырастет до десятых долей процента. Для культиватора это было бы подарком: пить воду, насыщенную витальной субстанцией, означало пассивно укреплять сосуды, ускорять регенерацию — медленно, незаметно, но верно двигаться к первому Кругу. Для Бескровного, для ребёнка, для беременной женщины из каравана Вейлы последствия непредсказуемы. Субстанция Жилы в высоких концентрациях убивала, в низких лечила, в промежуточных делала чёрт знает что.

Тикающая бомба, которую пока никто не замечал.

Я выпрямился и посмотрел на Обугленный Корень. Чёрный пень, потрескавшийся от времени и пожара, стоял в центре деревни, как надгробный камень.

Под этим пнём, на глубине трёх метров, просыпалась сила, которая могла спасти деревню или уничтожить её.

И я понятия не имел, в какую сторону качнётся маятник.

…

Аскер нашёл меня через час, когда я заканчивал утреннюю ревизию запасов в мастерской.

Староста стоял в дверном проёме, загораживая свет широкими плечами. Он не вошёл — стоял и смотрел на меня, скрестив руки на груди.

— Ферг, — сказал Аскер.

Имя, повешенное в воздухе, как крючок, на который я должен был нанизать ответ.

— Стоял всю ночь, — сказал я. — На земле босиком. Не спал, не ел, не двигался.

— Это ненормально.

— Это ненормально.

Аскер помолчал. Его глаза, цепкие и внимательные, как всегда, прошлись по мастерской.

— Дейра приходила ко мне, — сказал он наконец. — На рассвете. Сказала, что ночью слышала шаги из шатра Ферга, вышла проверить и увидела, как он стоит с открытыми глазами и не шевелится. Она окликнула его трижды — он не ответил.

— Он не слышит. Не в обычном смысле. Его тело работает, дышит, сердце бьётся, но сознание находится где-то в другом месте.

— В каком месте?

Вопрос был прямым, и я понимал, что уклончивый ответ здесь не сработает. Аскер терпел мои «пока не могу сказать» до определённого предела, и этот предел приближался с каждым днём, как субстанция под фундаментом мастерской.

— Внизу, — сказал я. — Его сознание связано с тем, что находится под землёй. С тем, что Наро кормил четырнадцать лет.

Аскер не вздрогнул, не побледнел, а просто стоял и смотрел на меня, и я видел, как за его глазами складывается картина — не полная, не детальная, но достаточная, чтобы принимать решения.