— Три дня?

— Не помню. Может, три. Может, четыре. Не ел, не пил, не спал — шёл. Ноги знали дорогу, а я нет. Один раз упал с обрыва, разбил колено, поднялся и пошёл дальше. Люди Дейры нашли меня на тропе, привели сюда.

Он замолчал. Дыхание выровнялось. Каналы на руках перестали дрожать.

Я обдумывал услышанное. Субстанция прожгла каналы и Ферг стал Приёмником, антенной, настроенной на частоту Реликта. И Реликт позвал его к себе, как организм зовёт недостающий элемент. Кузнец шёл на юг, потому что концентрация субстанции росла в этом направлении, и его новые каналы реагировали на неё, как сосуд на перепад давления.

Живой насос, идущий к источнику.

— Ферг. Те, кто пришёл вчера к расщелине. Четверо воинов. Ты их чувствовал?

Кузнец кивнул.

— Чувствовал издалека. Ещё до того, как земля затряслась.

— Что именно?

Он наморщил лоб, и каналы на висках проступили тонкими нитями под кожей — я не видел их раньше, и это значило, что сеть продолжала расти.

— Пахнут, — сказал он наконец. — Как я, только грязнее. Их кровь… не их. Чужая. Вбитая иглой.

Я сохранил выражение лица неподвижным, хотя внутри что-то качнулось. Ферг не знал о существовании инъекций субстанции, об Инспекции, о промышленных концентратах. Он не мог этого знать, но его каналы-резонаторы различали разницу между субстанцией, проросшей естественным путём, и той, что была введена искусственно.

Живой детектор, способный определить агента Инспекции на расстоянии.

— Если ещё кто-то такой появится рядом, — сказал я, — ты почувствуешь?

— Да. — Никакого сомнения в голосе. — Это как запах горелого железа в кузне — невозможно не заметить.

Я поднялся, положил его руку обратно на колено и кивнул Горту.

— Запиши: Ферг в сознании. Контактен. Отвечает на вопросы. Каналы стабильны, трещины подсохли. Следующий сброс через десять часов, не раньше.

Горт кивнул и начал царапать. Я обернулся к Фергу.

— Тебе принесут еду и воду. Ешь медленно. Желудок отвык.

Кузнец смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах кроме страха появилось что-то ещё — понимание того, что в этом месте, у этих людей, его не станут сцеживать в дренажные канавки.

— Лекарь, — окликнул он, когда я уже выходил.

Я остановился.

— Тот, внизу. Под камнем. Он не один.

Я развернулся к нему.

— Что ты имеешь в виду?

Ферг прижал ладонь к земле. Каналы на его руке вспыхнули и тут же погасли. Давление в них подпрыгнуло — видел это через «Эхо», и тело кузнеца мелко затряслось.

— Далеко, — прохрипел он. — На юго-восток. Другой. Такой же, но… тише. Как будто спит, но не совсем. Как будто кто-то рядом с ним сидит и гладит.

Я стоял в дверном проёме загона и чувствовал, как Рубцовый Узел дёрнулся в груди, откликаясь на слова кузнеца резонансным эхом. Юго-восток. Восемь километров. Вчера ночью на пределе «Эха» я поймал тот же отклик.

Он чувствовал второй Реликт. И описывал его точнее, чем мой направленный импульс.

— Спасибо, — сказал я. — Отдыхай. Мы поговорим ещё.

Кузнец кивнул и закрыл глаза. Его дыхание замедлилось, и через минуту он спал. Каналы на руках тускло мерцали в полумраке загона, как угасающие угли в горне.

…

Тарек вернулся в полдень.

Я увидел его со стены, где стоял рядом с Аскером и Браном, обсуждая расстановку дозорных на южном направлении. Охотник шёл быстро, размашистым шагом. Лицо у него спокойное. Но когда он подошёл к воротам и Дрен отодвинул засов, я заметил, как его челюсть сжимается каждые несколько секунд, словно он перемалывал слова, не решаясь выпустить их наружу.

— Пусто, — сказал Тарек, поднявшись на стену. — Лагерь снят. Ушли до рассвета.

Аскер стоял неподвижно, скрестив руки на груди.

— Костёр залит. На месте остались два мешка с провизией, наполовину пустые. Верёвка с узлами длинная, шагов сорок, хорошая, крепкая, привязана к валуну у входа в расщелину. И вот это.

Тарек снял с пояса холщовый свёрток и развернул его на перилах стены. Три склянки, каждая размером с палец, из тёмного стекла — гладкое, без пузырьков, с притёртыми пробками — не деревенская посуда, а настоящее промышленное производство.

Я потянулся к ним, но не стал трогать. Запустил «Эхо» на минимальной мощности. Остатки жидкости на стенках: густая, почти чёрная субстанция, вязкость втрое выше нормальной. И «мёртвая». Другого слова я подобрать не мог. Субстанция Реликта была живой. Субстанция Ферга, прошедшая через его каналы, была очищенной. А это… Как разница между свежей кровью и формалином. Тот же состав, но жизнь из него выпарена.

— Куда ушли? — спросил Аскер.

— На северо-восток, к Корневой тропе. Темп высокий, следы глубокие, шаг широкий. Торопились. Беженцев гнали, а не вели.

— Все двадцать два?

Тарек помолчал. Его челюсть сжалась снова, и я увидел, как побелели костяшки пальцев на древке копья.

— Двадцать один.

Аскер не шевельнулся. Бран, стоявший чуть поодаль и придерживавший правый бок, повернул голову.

— На тропе, — продолжил Тарек. Голос стал тише, глуше. — В полукилометре от лагеря. Женщина — молодая, лет двадцать, может, меньше. Лежала у обочины, завёрнутая в собственную куртку. Рядом ребёнок грудной. Живой.

Тишина, которая наступила после этих слов, была не пустой — она была плотной, набитой вещами, которые все понимали, но никто не произносил вслух. Агенты Инспекции увели колонну обратно на север, к Каменному Узлу, и когда одна из беженок не смогла поддерживать темп, они не остановились и просто бросили.

— Бурые пятна на шее, — добавил Тарек. — Как у тех, кого мы хоронили после первой волны.

— Ребёнок? — спросил Аскер.

— Дейра забрала.

Аскер кивнул.

— Кирена, — позвал он через стену.

Женщина внизу подняла голову от бревна, которое обтёсывала для заплатки в частоколе.

— Возьми лопату. Южная тропа, полкилометра. Тарек покажет место.

Кирена не спросила зачем. Положила топор, вытерла руки о фартук и пошла за лопатой.

Я подобрал склянки и спрятал в поясную сумку. Бран проводил их взглядом.

— Что в них? — спросил он.

— То, чем Инспекция усиливает своих людей — концентрат субстанции Жилы. Переработанный, мёртвый.

Бран хмыкнул. В этом звуке было презрение кузнеца к плохой работе — он не понимал деталей, но интуиция мастера, привыкшего чувствовать металл, подсказывала ему, что «мёртвое» вещество, вбитое в живую кровь, не может быть хорошей идеей.

— Тот, что не вышел из-под земли, — сказал Аскер, глядя на юг, — его забрали?

— Нет, — ответил Тарек. — Верёвка не обрезана, а просто брошена. Они не спускались за ним повторно.

Двое молча переглянулись. В этом взгляде было всё, что нужно знать о Корневой Инспекции: четвёрка агентов третьего Круга пришла, потеряла человека, не забрала тело и ушла не потому, что не могли спуститься, а потому что знали: тот, кто остался в камере Реликта, уже не принадлежит им.

— Сколько у нас времени? — спросил Аскер, обращаясь ко мне.

— Две-три недели. Может, чуть больше. Им нужно добраться до Каменного Узла, написать рапорт, дождаться ответа из Изумрудного Сердца, собрать экспедицию.

— Экспедицию?

— Десять-пятнадцать человек. Алхимик четвёртого Круга, боевое сопровождение. Они каталогизируют аномалию, выселят деревню и заберут всё, что сочтут ценным.

Аскер провёл ладонью по лысой голове.

— Ты мне это говоришь, потому что у тебя есть план.

— Нет. Я говорю это, потому что у нас есть окно, и тратить его на иллюзии — бессмысленна роскошь.

— А план?

— Спроси Вейлу, — сказал я. — Она знает их лучше, чем я.

…

Вейла нашлась у карантинной калитки, где раздавала сушёные грибы семьям Дейры. Она выслушала Тарека молча, не перебивая, и только когда охотник дошёл до брошенных склянок, её глаза сузились на долю секунды, но я заметил.

Мы сели в тени между мастерской и северной стеной втроём: я, Аскер и Вейла. Тарек ушёл показывать Кирене место на тропе. Бран остался на стене дозором.