— Потребует. Но у нас есть золото. Мы его не проедаем, не прокучиваем. Мы вкладываем в развитие. Это инвестиции, Степан. Инвестиции в будущее.

Он задумался, глядя на карту.

— Вы… вы это серьёзно, Андрей Петрович? Вы и правда хотите построить не прииск, а… завод? Промышленное предприятие?

— Не хочу, Степан. Я построю. Мы построим. Вместе. Потому что время золотой лихорадки пройдёт. А время промышленности — оно только начинается. И я хочу быть не в хвосте этого процесса, а во главе. Здесь, на Урале, в глуши, где власть далеко, а возможности — огромны.

Степан медленно кивнул, и я увидел в его глазах то же, что было в моих. Азарт. Веру. Надежду.

— Тогда за дело, — сказал он тихо.

— За дело, — эхом откликнулся я.

Мы пожали друг другу руки. За окном догорал закат. Где-то там, за лесами и горами, лежали железо, медь, уголь. Будущее моей империи. И я был готов идти за ним.

Моя империя росла. Она пускала корни глубоко в каменистую уральскую землю, готовясь стать несокрушимой. И пусть пока это были только грязные камни на столе и пометки на карте — я знал, что это начало чего-то грандиозного. Того, что переживёт любую золотую лихорадку.

Идея школы пришла ко мне давно. С тех пор, как я осознал, что застрял здесь всерьёз и надолго. Но между «было бы неплохо» и «делаю» всегда пролегает пропасть из сотни причин отложить это на потом. То золото мыть надо было, то с Рябовым воевать, то насосы проектировать, то руду искать. Всегда находилось что-то более срочное, более жизненно важное.

Переломным моментом стал случай с Михеем.

Я сидел у его постели, меняя повязки, и смотрел, как он морщится от боли, стискивая зубы, чтобы не застонать. Крепкий, здоровенный мужик. И вот лежит, беспомощный, потому что машина, моя машина, чуть его не сожрала. Да, он спас мальчишку. Да, это был его выбор, героический поступок. Но ведь если подумать глубже…

Тот пацан, Васька, семи лет от роду, увивался возле насоса не потому, что был дурачком. Дети любопытны — это нормально. Но его никто не научил, что машины опасны. Что к движущимся механизмам нельзя подходить близко. Его отец, работяга неграмотный, сам этого не понимал. Для него машина — это что-то вроде чуда, которое делает барин. Непонятное, но полезное.

А ведь если бы тот мальчишка умел читать? Если бы я повесил табличку: «Опасно! Не подходить!» — он бы прочитал и не полез. Если бы его учили в школе, рассказывали про механизмы, про безопасность, про элементарную логику — он бы понял, что вращающаяся цепь может затянуть.

И дело не только в безопасности.

Я вспоминал, как объяснял Архипу про редукцию, про передаточные числа, про силу и скорость. Сколько времени ушло на то, чтобы он хоть что-то понял! А всё почему? Потому что базовых знаний нет. Ни физики, ни математики. Даже представления о том, что мир подчиняется законам, которые можно понять и использовать.

Семён, Ванька, Петруха, Михей — все мои бригадиры были толковыми мужиками. Но грамотными? Еле-еле. Степан их азбуке учил, они научились подписи ставить и цифры складывать. А читать? Читать они могли разве что по слогам, мучительно медленно. О том, чтобы они сами что-то изучили по книге — речи не шло.

А мне нужны были не просто здоровые спины с лопатами. Мне нужны были инженеры, техники, мастера. Люди, которые смогут не просто выполнять мои указания, а сами придумывать, улучшать, развивать.

И откуда их взять? Из столицы выписывать? Дорого, ненадёжно, да и не поедут они в глушь добровольно. Значит, нужно растить своих. С нуля. С детства.

Вот тогда я и принял окончательное решение. Школа. Не для галочки, не для красивого слова. А настоящая, работающая школа, где детей рабочих будут учить грамоте, счёту, основам того, что в будущем назовут естественными науками.

Это инвестиция. Долгосрочная, окупаемость через годы. Но без неё моя империя упрётся в потолок. Можно построить хоть сто заводов, но если некому ими управлять разумно — всё развалится.

Первым делом я позвал Степана. Он, как всегда, явился с папкой под мышкой и в вычищенном сюртуке.

— Садись, Степан Михайлович. Разговор серьёзный.

Он сел, положив папку на колени, и вопросительно посмотрел на меня поверх пенсне.

— Слушаю вас, Андрей Петрович.

— Возвращаюсь к нашему разговору. Школа нужна, — сказал я без прелюдий. — Для детей. Здесь, на приисках. Ты, перед тем как Михея помяло, как раз собирался за дьячком каким-то ехать да по деревням близлежащим слух пустить, что у нас на приисках детей обучать будут.

— Помню, Андрей Петрович. Как не помнить. Да только вот думаю я — зачем все это? Это же лишние траты, лишнее время на всё это…

— Степан, ты умный человек. Скажи честно: сколько времени ты потратил на то, чтобы научить Семёна и остальных хотя бы подписи ставить?

Он задумался.

— Месяца три, наверное. Может, четыре. Они туго схватывали.

— А если бы их учили с детства? С семи лет, как положено? Сколько бы времени заняло?

— Ну… В приходской школе за два года и читать, и писать учат.

— Вот! А теперь представь: эти дети вырастают. Им пятнадцать, шестнадцать лет. Они грамотные, умеют считать, читать чертежи. Я ставлю их не в забой, а помощниками к Архипу, к бригадирам, к тебе в контору. Они быстро учатся, потому что база есть. Через пять лет у меня целая команда квалифицированных работников, которые выросли здесь, преданны мне, знают дело изнутри. Понимаешь?

Степан медленно надел пенсне обратно. Глаза за стёклами сузились — он считал.

— Инвестиция в кадры, — произнёс он наконец. — Долгосрочная.

— Так и есть. Плюс ещё один момент. Грамотный рабочий меньше калечится. Он может прочитать предупреждение, понять инструкцию. Он не сунется туда, куда не надо, потому что ему объяснили почему это опасно, а не просто приказали. Это экономия на медицине, на простоях, на похоронах.

Степан кивнул, уже записывая что-то в своём блокноте.

— Разумно. Очень разумно. Но, Андрей Петрович, это потребует ресурсов. Учителей нужно найти, платить им. Помещения построить или выделить. Учебники, бумагу, перья закупить. Это всё деньги.

— Деньги у нас есть, Степан. Золото для того и нужно, чтобы вкладывать его в то, что принесёт прибыль потом. Вот это и будет такой вклад.

Он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

— Сколько детей вы планируете учить?

Я задумался. На всех четырёх приисках и в самом лагере работало сейчас больше трёхсот человек. Семейных среди них — примерно половина. У семейных, в среднем, по двое-трое детей. Значит, детей школьного возраста — от семи до двенадцати — должно быть человек пятьдесят, может, шестьдесят.

— Начнём с пятидесяти, — сказал я. — Если пойдёт — расширим.

— Пятьдесят детей… — Степан что-то считал в уме. — Нужно минимум два учителя. Лучше три, чтобы делить по возрастам. Помещение большое, светлое. Парты, доски. Учебники, тетради. Плюс питание — детей надо кормить, иначе родители не отпустят.

— Кормить будем, — кивнул я. — За счёт артели. Горячий обед. Это тоже вклад. Сытые дети лучше учатся.

Степан посмотрел на меня с каким-то странным выражением — смесью уважения и лёгкого недоумения.

— Вы, Андрей Петрович… Вы не такой, как другие промышленники. Они бы скорее кнутом работников гоняли, чем школы для их детей открывали.

— Они дураки, Степан. Недальновидные дураки. Кнутом ты заставишь копать. Но думать, изобретать, улучшать — кнутом не заставишь. Для этого нужны мозги. А мозги надо растить.

Он усмехнулся.

— Не поспоришь. Хорошо, Андрей Петрович. Я займусь поиском учителей. Найду. В городе полно обедневших дьячков и студентов, которые за хорошую плату готовы хоть к чёрту на рога поехать. Тем более, что один уже есть на примете, я говорил вам о нем.

— Ищи толковых. Не пьяниц и не дураков. Тех, кто действительно учить умеет, а не просто розгой махать.