— Трубки… — бормотал Степан. — Аптекаря потрясу.

Степан закончил писать и посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Андрей Петрович, вы опять что-то задумали. Глобальное. Проволока верстами, кислота ведрами, искры… Это ведь не просто чтоб детям фокусы показывать?

Я посмотрел ему в глаза. Врать Степану не хотелось, но всю правду он пока не поймет. Слишком фантастично.

— Степан, ты помнишь, как гонец с «Каменного» опоздал?

— Помню. Убытков на триста рублей.

— Вот. Я хочу сделать так, чтобы гонцы не опаздывали. Никогда. Это всё, — я кивнул на список, — части новой нервной системы для нашей артели. Чтобы я здесь, в кабинете, знал, что происходит на «Змеином», раньше, чем там пыль осядет.

Степан покачал головой, но вопросов больше задавать не стал.

— Нервная система… Ладно. Но денег это будет стоить уйму. Одна проволока в шелку чего стоит.

— Плати, Степан. Это окупится. Быстрее, чем ты думаешь.

Когда он ушел, я снова запер дверь.

Самое сложное я не мог заказать. Когерер. Сердце приемника.

Придется делать самому.

Я достал из ящика стола напильник. Нужен будет кусок хорошего железа и никеля. Зернистость опилок — вот где дьявол кроется. Слишком крупные — не будет контакта. Слишком мелкие — спекутся от первой же мощной искры. Придется экспериментировать. Смешивать, просеивать, подбирать пропорции.

А еще «молоточек». Декогерер. Устройство, которое будет автоматически встряхивать трубку после каждого сигнала. Я вспомнил устройство электрического звонка. Там есть прерыватель. Если приспособить его так, чтобы язычок бил по трубке… Да, должно сработать.

Пока Степан трясся в возке по дороге в Екатеринбург, везя с собой мои безумные списки, я не мог позволить себе сидеть сложа руки. Ожидание — худшая пытка для человека, который привык действовать. Тем более, когда ты знаешь, что именно тебе нужно, но не можешь просто пойти и купить это в магазине радиодеталей.

В магазине радиодеталей… Я усмехнулся, глядя на свои почерневшие от графита пальцы. Здесь, в девятнадцатом веке, моим «Чип и Дейлом» была кузница, а «АлиЭкспрессом» — собственные мозоли.

Я взял стопку чертежей, над которыми корпел полночи, и направился к Архипу.

В кузнице, как всегда, царил адский, но упорядоченный хаос. Пахло каленым железом, углем и потом. Молот стучал ритмично, словно огромное сердце этого места. Архип, в кожаном фартуке, несмотря на мороз на улице, выправлял колесо для телеги.

— Бог в помощь, Архип, — крикнул я, перекрывая шум.

Кузнец опустил молот, утер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул.

— И вам не хворать, Андрей Петрович. С чем пожаловали? Опять насос сломался? Или новую печь мудрить будем?

— Нет, Архип. Сегодня задача потоньше будет.

Я разложил чертежи на верстаке, придавив углы тяжелыми клещами, чтобы не сдуло сквозняком. Архип склонился над ними, щурясь.

— Это чего ж такое? — прогудел он, разглядывая эскиз разрядника. — Вроде как подсвечник… но с шарами. И винты какие-то хитрые. Латунь поди?

— Латунь, Архип. И медь. Мне нужны две стойки. Вот здесь, — я ткнул пальцем в узел, — шары должны быть идеально гладкими. Как зеркало. И сходиться они должны нос к носу, чтобы между ними зазор можно было выставить с точностью до волоса.

Архип хмыкнул, почесал бороду.

— До волоса, говорите… Это ж ювелирная работа, Андрей Петрович. Я кузнец, я железо гну, а не блох подковываю.

— Ты, Архип, мастер. А мастер всё может. Мне не ювелир нужен с его финтифлюшками, а инженерная точность. И прочность.

Я перешел к следующему чертежу. Ключ. Массивный, тяжелый ключ для замыкания цепи. Основание из камня или твердого дерева, коромысло из латуни, мощная пружина, эбонитовая рукоятка.

— А это? — Архип поднял бровь. — На капкан похоже. Только кого ловить? Мышей?

— Молнии, Архип. Небесное электричество ловить будем и в узду брать.

Кузнец посмотрел на меня с опаской, потом перекрестился мелким крестом.

— Ох, Андрей Петрович… Опять вы за свое. Небесное электричество… Грех это, поди. Игрушки бесовские.

— Не игрушки, — твердо сказал я. — Это, брат, связь. Чтобы я здесь на кнопку нажал, а на «Змеином» услышали. Без гонца и без лошади.

Архип недоверчиво покачал головой, но чертеж отодвигать не стал. В его глазах, привыкших к огню и металлу, боролись суеверный страх и азарт. Азарт победил.

— Ладно. Латунь у меня есть, припасли немного листовой. Пруток тоже найдем. А вот это черное, — он ткнул в эскиз рукоятки и стоек, — это что за материал?

— Эбонит, — сказал я, хотя знал, что настоящего эбонита у нас пока нет. И еще лет пятьдесят не будет. — Или любое твердое дерево, вываренное в масле до черноты. Главное, чтобы ток не пускало. Изолятор нужен.

— Кость можно, — предложил Архип. — Или рог лосиный. Он твердый, полируется хорошо.

— Рог пойдет. Даже лучше будет. Красивее.

Мы обсуждали детали битый час. Я объяснял, почему контактные площадки должны быть плоскими, почему пружина должна быть тугой, но плавной. Архип ворчал, называл мои требования «барской блажью», но я видел, как он уже мысленно разбирает задачу на операции.

— Точность нужна, Архип, — повторил я напоследок. — Микронная. Если шар будет кривой — искра в бок уйдет. Если ключ будет болтаться — сигнал смажется. Делай как для государя императора.

— Сделаем, — буркнул он, уже раздувая меха горна. — Идите уж, Андрей Петрович. Не мешайте работать. «Небесное электричество»… Скажут тоже.

Оставив Архипа воевать с латунью, я вернулся в свой кабинет. Настало время самой грязной и нудной части работы.

Когерер. Стеклянная трубка с металлическими опилками. Звучит просто, как грабли. Но дьявол, как всегда, крылся в мелочах.

Я достал из сейфа мешочек с серебряными монетами. Рубли и полтинники, старые, потертые. Жалко было переводить деньги в пыль, но чистое серебро в тайге на дороге не валяется. Рядом положил брусок никеля, который выменял у заезжего часовщика еще месяц назад — пригодился-таки.

Я расстелил на столе лист чистой бумаги, взял в руки напильник с самой мелкой насечкой и зажал монету в тисках.

Вжик. Вжик. Вжик.

Серебряная пыль начала оседать на бумаге серым налетом.

Это была медитация навыворот. Монотонная, утомительная работа, от которой сводило пальцы и ныла спина. В двадцать первом веке я бы заказал пакетик калиброванных опилок за копейки. Здесь я должен был создать их сам, движение за движением.

Вжик. Вжик.

Я сточил полмонеты, когда пальцы начали неметь. Смахнул серебряную горку в баночку из-под лекарства. Теперь никель. Никель был тверже, напильник скользил, издавая противный визжащий звук.

Вжик. Вжик.

Я чувствовал себя алхимиком-неудачником. Сижу в глуши, точу деньги в пыль, мечтая поймать невидимую волну. Со стороны это, наверное, выглядело полным безумием. Степан бы точно решил, что я тронулся умом от перенапряжения.

Когда кучки металла показались мне достаточными, началась вторая часть марлезонского балета — сортировка.

Сит у меня не было. Пришлось импровизировать. Я пожертвовал своим шелковым шейным платком, натянув его на деревянную рамку. Это был фильтр грубой очистки. Потом взял кусок плотной хлопковой ткани.

Я сыпал опилки на ткань, осторожно потряхивая. Мельчайшая, бесполезная пыль просачивалась сквозь волокна. Грубые чешуйки те, что покрупнее — застревали. А то, что мне было нужно — средняя фракция, граненые, острые крупинки металла — оставалось в складках.

Час за часом. Просеять, осмотреть через лупу. Слишком много крупных? Опять за напильник. Слишком много пыли? Выдуть осторожно, стараясь не разбросать драгоценный металл.

Руки были черными от металлической пыли. Она забивалась под ногти, в поры кожи, скрипела на зубах. Я чихнул, и серебряное облачко взметнулось над столом.

— Черт, — выругался я, сметая остатки обратно в кучу.

Смесь. Пропорции. Маркони использовал 95% никеля и 5% серебра. Или наоборот? Память подводила. Попов, кажется, экспериментировал со стальными опилками. Я решил сделать несколько смесей. Одну — чисто серебряную. Вторую — никелевую. Третью — смесь.