Длина волны. Частота. Скорость света.

Я не мог знать точную частоту своей искры — у меня не было осциллографа. Но я мог прикинуть. Катушка, ёмкость банок, индуктивность проводов… Это давало примерный диапазон. Длина волны получалась огромной — десятки, может, сотни метров.

Чтобы передать такую волну, нужна антенна сопоставимого размера. Четверть волны. Или хотя бы диполь Герца, настроенный в резонанс.

Я рисовал схемы вибраторов. Классический диполь — два стержня с шарами на концах. В лаборатории Герца они были по метру. Но мне нужно пробить не пять метров лаборатории, а двадцать вёрст тайги.

— Значит, нужно поднимать выше, — бормотал я себе под нос, грызя кончик пера. — И заземлять глубже.

Заземление. Зимой. В вечной мерзлоте. Это была отдельная песня. Сухой мёрзлый грунт — изолятор. Он не проводит ток. Чтобы получить «землю», мне нужно добраться до талой воды или хотя бы до влажного слоя. А это значит — долбить шурф прямо под домом, в подвале. Или тащить шину к колодцу.

Я посмотрел на чертеж крыши. Деревянная дранка. Это хорошо, радиопрозрачно.

— Сделаем так, — сказал я сам себе, проводя жирную линию на бумаге. —

Я решил растянуть медные листы прямо по стропилам, под самой крышей. Два больших квадрата из меди или цинка, соединенных проводами с разрядником. Это будет ёмкостная нагрузка антенны. А сам разрядник поднять как можно выше.

Если надо, я опутаю весь дом проводами, как паутиной. Но я заставлю этот проклятый звонок зазвенеть на другом конце стола. А потом — и на другом конце леса.

— Архип! — крикнул я, хотя было три часа ночи. Потом вспомнил, что кузнец спит у себя в избе.

Физика — дама капризная. Особенно, когда пытаешься ухаживать за ней в тайге, имея под рукой лишь кузнечный молот и аптечные склянки.

Первая неделя экспериментов превратилась в ад. Теория, гладкая на бумаге, разбивалась о суровую реальность девятнадцатого века. Изоляция, та самая «шелковая», которой так гордился Степан, оказалась никудышной. При напряжении, которое выдавала моя самодельная катушка Румкорфа, искра плевала на шелк. Она пробивала его, как бумагу.

— Опять пробой! — рявкнул я, когда вместо сочного треска в разряднике внутри катушки что-то глухо чвакнуло, и пошел едкий дым горящего лака.

Архип, сидевший в углу на табурете, лишь тяжело вздохнул.

— Говорил я, Андрей Петрович, хлипкое оно. Тут бы кожу, или резину…

— Нет у нас резины, Архип! — огрызнулся я, сдергивая клеммы с батареи. — Значит, будем варить.

Мы варили. Не суп, а катушки. Я приказал растопить в большом чане парафин — благо свечей было в достатке. Мы погружали готовые обмотки в кипящий воск, наблюдая, как выходят пузырьки воздуха. Это было грязно, опасно (парафин мог вспыхнуть в любую секунду), но необходимо. Пропитанная воском бумага и шелк держали удар лучше.

Но стоило победить изоляцию, как взбунтовались батареи. Гальванические элементы, мои сорок банок с кислотой, оказались прожорливыми и нестабильными. Ток падал через полчаса работы. Кислота кипела, цинк разъедало с невероятной скоростью. Приходилось постоянно менять пластины, доливать раствор, проветривать чердак, чтобы не задохнуться от паров. Мои руки покрылись мелкими химическими ожогами, одежда пропиталась запахом серы так, что Марфа, подавая обед, морщила нос.

Но самым подлым предателем оказался когерер.

Когда мы, наконец, добились стабильной искры и настроили антенну под крышей, приемник ожил. Звонок звякнул! Это был момент триумфа.

— Есть! — заорал я.

Я нажал на ключ снова. И тишина.

Звонок молчал.

Я бросился к приемнику. Опилки в трубке спеклись. Мощный электромагнитный импульс заставил их слипнуться в один проводящий комок, и они остались в таком состоянии даже после того, как сигнал исчез. Цепь замкнулась намертво, но реле почему-то залипло.

Я щелкнул по трубке ногтем. Опилки встряхнулись, цепь разомкнулась.

— Работает, — пробормотал я. — Но одноразово.

Чтобы принять следующий сигнал — точку или тире — нужно было встряхнуть трубку. Восстановить хаос. Иначе это не телеграф, а одноразовая пищалка.

— И что теперь? — спросил Архип, глядя на мои мучения. — Приставим к ней мужика, чтоб пальцем стучал?

— Мужик устанет, — буркнул я. — И уснет. Нам нужен автомат. Декогерер.

Попов использовал молоточек самого звонка, который бил по трубке. Маркони ставил отдельный механизм. У меня звонок был хлипким, часовым, его молоточек едва касался чашечки. Если заставить его бить по стеклянной трубке — разобьет к чертям.

— Архип, тащи часы.

— Какие часы? — опешил кузнец.

— Те, сломанные, что Степан привез с города.

Через час мы сидели над разобранным механизмом настенных часов. Шестеренки, пружины, анкерная вилка — все это было сделано добротно, из латуни и стали.

— Смотри, — я подцепил отверткой зубчатое колесо. — Нам не нужно, чтобы они показывали время. Нам нужно, чтобы при подаче тока вот этот рычаг делал «тук». Один раз. Нежно.

Глаза Архипа загорелись. Механика была его стихией. Если электричество он воспринимал как бесовскую магию, то шестеренки были понятны, осязаемы и логичны.

— Так это ж можно… — он взял механизм в свои огромные, но удивительно ловкие руки. — Если пружину ослабить, а на анкер поставить противовес… И вот сюда тягу приладить… Андрей Петрович, да это ж песня будет!

Мы провозились два дня. Архип выточил новый молоточек — крошечный, с кожаной нашлепкой (кусок подошвы старого сапога), чтобы не разбить стекло. Мы приспособили электромагнит от старого реле, чтобы он спускал пружину часового механизма.

Получился франкенштейн. Громоздкий, тикающий, опутанный проводами, но живой.

— Ну, запускай, — скомандовал я.

Я нажал на ключ передатчика.

Щелк! — ударила искра.

На другом конце стола произошло маленькое чудо. Когерер поймал волну, замкнул цепь. Сработал электромагнит. Освобожденная пружина крутнула шестерню. Молоточек — ТУК! — легонько ударил по трубке снизу. Опилки встряхнулись, разрывая цепь.

Система вернулась в исходное состояние. Готовая к новому сигналу.

— Ай, красота! — восхищенно выдохнул Архип. — Сама себя лечит!

— Сама себя, — подтвердил я, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. — Это называется обратная связь, Архип. Автоматика.

Но радоваться было рано. Начался этап, который инженеры называют «отладкой», а нормальные люди — «бессмысленной долбежкой».

Сотни тестов.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь… тишина.

— Залипло! — комментировал я. — Пружина слабая. Подтяни.

Архип крутил винты, матерясь сквозь зубы.

Нажми. Щелк. ХРЯСЬ!

— Стекло треснуло! — простонал я. — Слишком сильно ударил. Меняй трубку. Насыпай опилки заново.

Мы меняли пропорции смеси. Больше никеля — чувствительность падает, но не залипает. Больше серебра — ловит даже чих, но спекается намертво. Мы меняли зазор в разряднике. Мы меняли длину антенны, ползая под стропилами в паутине и пыли.

— Андрей Петрович, третий час ночи, — жаловался Архип, у которого слипались глаза. — Может, завтра?

— Нет. Пока десять раз подряд без сбоя не сработает — спать не пойдем. Давай, еще серию.

Щелк. Дзынь-тук.

Щелк. Дзынь-тук.

На пятидесятой попытке, когда за окном уже начинало сереть, система заработала как часы. Я давал серию быстрых точек — морзянку.

Пи-пи-пи.

И механизм на другом столе послушно отзывался:

Дзынь-тук, дзынь-тук, дзынь-тук.

Четко. Ритмично. Без пропусков. Без залипаний.

Я сел на стул, чувствуя невероятную усталость и такое же невероятное счастье. Мы сделали это. Мы заставили невидимую силу плясать под нашу дудку.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Степан. Вид у него был встревоженный. Он повел носом, втягивая запах кислоты, химикатов и горелой изоляции.

— Андрей Петрович, Архип… Вы тут живы? Марфа говорит, у вас тут трещит что-то всю ночь. Рабочие крестятся, говорят — нечистая сила шалит.