© Анастасия Безденежных, текст, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Он входит в Обитель сумрака как король минувших дней. Его когда-то величественное королевство опустело, и теперь среди безмолвных чёрных руин гуляет ледяной ветер, в чьём вое слышны песни об увядшей земле.

Обитель – остов с пустыми провалами арок вместо окон с разбившимися стёклами из лунного камня, а равнина, на которой она возвышается, обратилась серой безжизненной пустошью. Только чернеют обломки Обелисков, как клыки поверженного зверя.

Он ступает тяжело, не обращая внимания на укусы ледяного ветра, и эхо шагов слышно в мёртвой тишине. Гулко бьётся сердце, уставшее тело ломит, но он принимает боль как дар и напоминание, что ещё жив. Губы кривятся в усмешке, трескаются, на них выступает солёная кровь.

Он спускается по уцелевшей лестнице, едва не поскальзываясь на ступенях перед проломом, в которым тьма свивается в безумные образы. Он отшатывается, но, взяв себя в руки, аккуратно перепрыгивает и преодолевает последние ступени.

Шаг – и он в Зале Плача. Но нет ни зажженных свечей, ни печальных песен, а серый сумрак клубится между саркофагов и у помостов статуй богов-близнецов. Он сам застывает изваянием, не в силах подойти ближе.

Боль милостиво, будто в насмешку, отступает.

Ближе. Шагнуть. Ещё. Пальцы немеют, раны кровоточат, но он не обращает внимания. У саркофага едва не падает на колени, догадываясь, что его ждёт, но всё равно не без труда стягивает тяжёлую крышку.

Внутри – кости жены и детей.

Он смотрит на ту, что пахла ночными цветами и ласкала теплом, на ту, что давала жизнь его сыновьям и плясала в отсветах костров на праздниках. Вместо костей и истлевшей одежды он видит застывший в памяти образ. И их дети… он тянется коснуться костей, выбеленных временем. Пальцы дрожат.

Он смотрит. Вместо мягкой улыбки – оскал черепа. Вместо светлых глаз сыновей – провалы глазниц. Вместо нежной груди – дуги ребер.

«Почему?!»

Он не сразу понимает, что кричит – в пустом зале, выпуская горечь и злость.

Кровь каплет из ран, багровыми прожилками застывает на белоснежном саркофаге. Скорбь растекается по телу. Он дрожит, когда прижимается лбом к холодному камню, и пальцы загребают останки той, кто когда-то любил его.

Кровоточат раны. Кости крошатся в пальцах.

Воет ветер, знаменуя возвращение лорда земель сумрака.

Эдвард сидел на плоском валуне, которых хватало на пустоши перед Обителью, и бездумно перебирал в пальцах сухие комочки мёртвой земли, растирая их между подушечками. Они рассыпались в пыль – как до этого кости жены и детей, – и холодный ветер сметал ту с ладоней. Казалось, сердце замерло и больше не находит причин биться. И всё же… Эдвард с трудом поднялся, чтобы опуститься на колено и коснуться ладонью чёрного застывшего камня. Он хотел ощутить ту связь, что вилась между ним и его землями долгие десятилетия с тех пор, как Эдвард присягнул Обелискам и своему народу.

Но ощутил только мрак и пустоту.

Эдвард отнял ладонь и выпрямился. Может быть, кто-то выжил? Надо найти их и узнать, что случилось. Объехать земли сумрака до самых границ с горными грядами, отделяющих их от туманных. Или добраться до семи священных озёр. Может быть, отправить вестников, если в пещере Обители ещё водятся летучие мыши, ночные посланники его династии. Да хоть корм найти для Вулкана! Эдвард тяжело подошёл к верному гнедому коню, тычущемуся мордой в напрасных поисках, погладил шею, прижался к ней лбом.

А ведь Вулкан с ним уже больше десятилетия. Его привезли жеребёнком из земель рассвета, и Эдвард тут же привязался к нему. Они вместе ушли в Бездну. И теперь Вулкан напоминал о счастливом прошлом.

Вулкан недовольно фыркнул и повёл ушами, Эдвард, прошептал слова успокоения. Вулкан замер, прислушиваясь к голосу хозяина, и ткнулся мордой в плечо, подбадривая. Эдвард уже взялся за седло, когда неясное чувство толкнуло в грудь и растеклось теплом.

Что это? Чьё-то заклинание? Или?..

Он замер, всматриваясь в даль. Рука легла на рукоять меча в ножнах. Эдвард приготовился к битве – даже если та закончится его смертью. Промелькнула утешительная мысль: погибнет рядом с Обителью, где покоится семья. Вот и славно.

Послышался мерный топот копыт. Тепло росло в груди, звенело менестрельской песней. Сердце закололо неверием, когда показались всадники, впереди которых неслась знакомая фигура.

Не может быть. Морок! Наверняка он сошёл с ума от горя. Рука соскользнула с эфеса. Даже если и всадник, и его свита привиделись, Эдвард не поднимет оружие против брата. Никогда.

Приблизившиеся всадники все как один носили кольчуги, в сумерках мерцавшие багровым, а на плечах трепетали плащи с вышитым серебристым крылом летучей мыши, символом рода. Они кружили, не угрожая, скорее, отгораживая от мира. Эдвард разглядывал узкие шлемы и дорожные одежды, подмечая на кольчугах следы битв.

Мелодия продолжала звенеть в груди, сердце стучало чаще и чаще, пока предводитель не спешился и не приблизился. Остальные замерли полукругом.

– Ты ли это, брат мой? – Голос звучал хрипло, но как знакомо!

Всадник потянул шлем и осторожно снял.

Эдвард всматривался в родное лицо и раздвигал плотный туман воспоминаний – после того, как он побывал в Зале Плача, прошлое стёрлось об горе и скорбь, хлынувшие в душу и затмившие разум.

Высокий и статный, такой же, как и сам Эдвард, его младший брат Альден унаследовал тёплую улыбку матери, её пшеничные волосы и тонкое телосложение. Эдвард пошёл в отца: шире в плечах, с жёсткими тёмными волосами и вечно хмурым выражением лица. Альдена с юности звали светочем во тьме, а Эдварда – сумрачным рыцарем. Один сиял, другой прятался в полутонах своих земель. Эдвард слышал это от слуг, когда Обитель ещё кипела жизнью, а вместо чёрного застывшего камня рос цветочный луг и вилось разнотравие.