Отправились мы на автомибиле Рейна с Невского, где он жил, на Васильевский остров к кадетам. Смотрели фильмы о государе, о его жизни в Ставке, о том, как навестила его там императрица Александра Федоровна с августейшими детьми. Затем показали фильм про годичный праздник Павловского военного училиша, воспитавшего многих славных защитников Отечества.

Эмма замолчала, а Аннушка требовательно подергала ее за руку:

— А что дальше, маменька? Расскажи! Смахнув украдкой невольную слезу, Эмма продолжала свой рассказ.

ДОРОГИЕ ТЕНИ

— По окончании сеанса заиграл духовой оркестр. Мужчины, а это были преимущественно офицеры, разбились по группам, обсуждали фильмы, говорили о положении на фронтах войны.

Мы с Рейном направились было к выходу, чтобы ехать домой. Но к нам подошел стройный подполковник, отличавшийся блестящей выправкой и галантным обхождением. Рейн представил мне офицера:

— Владимир Григорьевич Жаме, отважный защитник Отечества…

Офицер перебил:

— Все это в прошлом! После ранения был командирован к кадетам, преподаю им фехтование.

Я еще прежде заметила, что офицер немного прихрамывает. Это, как выяснилось, было последствием ранения.

— Предлагаю всем отправиться в «Вену» и поужинать, — сказал офицер.

Рейна ждал внизу автомобиль. Твой будущий папа уговорил шофера уступить ему место за рулем. «Ведь я с самим Сережей Уточкиным летал на аэроплане, а здесь уж как-нибудь справлюсь!» — улыбнулся он.

Поверь, малышка, что папа твой прекрасно вел авто. Вскоре мы весело ужинали в знаменитом ресторане Ивана Соколова, которого так любили артисты и художники.

— А что было потом, маменька?

Эмма улыбнулась:

— А потом было вот это. — Она достала из шкатулки отпечатанное золотом приглашение:

«Владимир Григорьевич ЖАМЕ покорнейше просит Вас пожаловать

на бракосочетание свое с девицей Эммой Яковлевной СЫРОМЯТНИКОВОЙ

сего 1 июля 1916 года в 4 часа пополудни

в церковь Николая Чудотворца у Яузского бульвара,

угол Воронцова Поля в Москве…»

Потом мать и дочь рассматривали фотографии. Почти на всех красовался стройный человек с белозубой улыбкой. На одном из фото Эмма надолго задержала взгляд: она сама и ее муж сидели в открытом авто марки «Панар-Левассор». Счастливые, уверенные в себе и в жизни! Было это вскоре после свадьбы — в августе шестнадцатого года.

Она хорошо помнила этот день. После завтрака они взяли извозчика и с Никольской, где теперь, после перевода мужа по службе, жили, отправились на Большую Дмитровку. Здесь в доме под номером 23 размещался роскошный магазин по продаже автомобилей. Хозяином был некий Фимбель. Еще накануне муж сторговался с ним и выбрал модель. Теперь он отдал требуемую сумму денег и выехал из ворот магазина уже на собственном авто.

— Давай, дорогой, увековечим «исторический момент» — поехали фотографироваться, — предложила Эмма.

Они поднялись в гору на Большую Лубянку. В доме князя Голицына размещалось ателье М. Волкова. Мастер самолично установил на улице треногу, накрылся темным бархатом и сфотографировал их сидящими в автомобиле.

ДОРОГИЕ ТЕНИ (окончание)

Эмма вспомнила, как спустя всего лишь два года, на этом же «Панар-Левассоре» они бежали из Москвы, оккупированной новыми хозяевами. У нее на руках была трехмесячная Аннушка.

Супруги направлялись на юг, где власть принадлежала белым. Однако уже в Туле их задержали большевики. После недолгого разбирательства автомобиль отняли, а горячо возражавшему против этого самоуправства Владимиру Григорьевичу какой-то солдат в грязной шинели размозжил прикладом голову. Все это было проделано на глазах Эммы. Бойцы революции, стоявшие рядом, одобрительно гоготали. Муж лежал в большой луже крови, уткнувшись лицом в землю, и тело его трепетало в предсмертных судорогах.

Убийца, вытирая кровь с приклада, довольный собой, весело осклабился, гнусно подмигивая товарищам:

— А бабешка, того, аппетиктная! Можа попробуем? Вить всем достанется, да еще другой роте останется?

И не избежать бы Эмме надругательства, кабы в этот момент не появился красный командир с маузером на боку. Уснащая речь виртуозными ругательствами, он обрушил свой гнев на солдат, уклонившихся от какого-то задания.

Эмма, прижимая к груди Аннушку, поспешила скрыться.

…Испив до дна несказанную чашу мучений, она, наконец, добралась по железной дороге до Одессы. Здесь во Французском консульстве ей удалось раздобыть въездную визу во Францию.

Путь в столицу этого государства лежал через бурное осеннее Черное море — в Стамбул.

В трюме греческого пароходика, в гнусной тесноте, без самых элементарных удобств, среди узлов и чемоданов, Эмма добралась-таки до турецкого берега. Как удалось сохранить малютку-Аннушку, то ведает лишь Создатель! Из добра уцелели лишь небольшой узелок с детской одеждой да семейная шкатулка с реликвиями.

ЗАГРАНИЧНОЕ БЫТИЕ

В Париже жизнь поначалу показалась сказочной: никого не водили на допросы, никого не ставили к стенке, а в лавках было сколько угодно хлеба — пшеничного.

Поселилась Эмма на красавице Пасси, у своей тетушки, с незапамятных времен проживавшей на берегах Сены. У тетушки была небольшая рента, которой они кормились и жили, в общем, безбедно.

Впрочем, скука была ужасающей. Среди многочисленной русской эмиграции близких по духу людей не нашлось. Лишь порой попадался навстречу высокий синеглазый человек. Это был Иван Бунин, живший по соседству на улице Оффенбаха. Он уже раскланивался с Эммой, а однажды обратил внимание на Аннушку:

— Какая красивая девочка! Особенно прекрасны глаза — большие, темные, и уже сколько в них лукавства. Очень похожа на вас, сударыня.

Когда Аннушке исполнилось четыре года, Эмма стала учить ее игре на фортепьяно. У девчушки оказались хорошими слух и чувство ритма. Уже через год она свободно играла несложные пьесы.

Любила Аннушка рисовать в альбоме. Особенно удачно у нее получались цветы и птицы. Бабушка даже показывала рисунки своим знакомым и все удивлялись, что в столь раннем возрасте получается столь искусно.

По воскресеньям мать и дочь отправлялись гулять в Булонский лес. По аллеям текла оживленная праздничная толпа, и Аннушка порой восторженно замечала:

— Мамочка, какие красивые наряды. Когда я вырасту большой, то сошью себе такое, как вон на той даме — с оборками.

— Конечно, моя радость, — отвечала с нежной улыбкой Эмма, — ты будешь иметь много богатых платьев.

— А ты, маменька, видела, какое я сшила платье для куклы «Сони»? Даже маленький кружевной воротничок приделала. Только у меня нет нужной пуговки, следует впереди пришить. Ты, маменька, дашь мне пуговку?

— Дам, самую красивую! Какую сама, Аннушка, выберешь, ту и возьми.

…Когда вернулись домой, Эмма очень хвалила работу дочери:

— Прекрасное платьице! И голубой шелк идет этой кукле.

— А пуговку?

— Вот, розового цвета. Это от моего старого платья…

Малышка долго и старательно пришивала пуговку — вышло на славу.

ГОРСТЬ ЗЕМЛИ

Вся жизнь, весь мир Эммы сосредоточился на дочери. Она готова была отказывать себе в самом необходимом, лишь бы ее Аннушка была накормлена, напоена, здорова и хорошо одета.

Если с дочерью случалось легкое недомогание, то Эмма тут же вызывала домашнего врача, старого профессора, большого специалиста по детским болезням.

И профессор, чистенький, улыбчивый старичок, всегда оказывал необходимую помощь: ставил верный диагноз, выписывал те лекарства, которые могли в быстрейший срок поставить на ноги ребенка.

Но однажды профессор помочь не сумел. Бушевал зеленью май, воздух был напоен сладкими ароматами первых цветов. Вернувшись после очередной прогулки по Булонскому лесу, Аннушка отказалась от обеда и прилегла на козетку.