На третьем этаже старуха достала из ридикюля громадный, старинного образца ключ и собственноручно отперла замок.

— Не угодно ли, барыня, чаю? — предупредительно спросил парень, стаскивая с головы башлык. — Потому как дальнейший путь и естественная усталость…

— Ну, Ванюшка, похлопочи! — доброе лицо старухи расплылось в улыбке. — Молодец, что стараешься… Имей я капитал, так держала бы прислугу, а при моей бедности лишь ты моя опора.

— Стараюсь, ибо испытываю к вам, Варвара Михайловна, душевную приверженность. — Иван был большим охотником до чтения. По этой причине он любил выражаться весьма художественно. — К тому ж юбилейное торжест-во-с!

— И то сказать — сегодня ровно семь десятков лет исполнилось! — Варвара Михайловна с некоторой грустью глянула на листок отрывного календаря: «5 декабря 1892 года».

…Вскоре на столе появился испускающий пар самовар. Варвара Михайловна полезла в ящики письменного стола, извлекая оттуда нехитрую провизию: баночку с вишневым вареньем, сухую колбаску, несколько маслин на блюдечке, сардины и даже плотно заткнутую пробкой початую бутылку бордо. Иван выпил маленькую рюмку, потирая руки и приговаривая:

— Сегодня позволительно, потому как рождение и морозно-с!

Затем они пили чай. За окном чернели сумерки позднего московского вечера. Кругом царила тишина. Все настраивало на воспоминания и неспешную беседу.

ДОРОГИЕ ЛИЦА

Обстановка в комнате хозяйки была самой простой, даже, пожалуй, бедной. Кроме упомянутого стола полстены занимал неуклюжий громоздкий кожаный диван с высоченной спинкой. Он выполнял роль отсутствовавшей кровати. На окнах стояли горшки с геранью, а в простенке — продолговатое зеркало в простой раме, которые; были в ходу еще при царице Елизавете Петровне. Шкаф для платья, обшарпанный комод да три венских стула — все самое необходимое.

И еще: на комоде стояла фотографическая карточка Федора Михайловича Достоевского, на которой были начертаны дарственные слова: «Любимой сестрице Варе…».

— Ведь с братцем мы были погодками, — рассказывала Варвара Михайловна. — Федя родился в двадцать первом году, а я в двадцать втором. Он всегда был особенный: серьезный такой, читать выучился года в четыре или пять. Когда мы были маленькими, нас возили на балаганные представления. Каждую Пасху они случались под Новинским, возле Смоленского рынка.

Вдруг Варвара Михайловна спохватывается:

— Ты, Ванюша, еще рюмочку выпей. За мое рождение. Я разболталась нынче, да уж день такой… Так вот, представляют петрушки, клоуны. Силачи цепи рвут, зазывалы в барабаны стучат и смешные прибаутки выкрикивают, все вокруг хохочут, заливаются. Лишь Федя смотрит на все это печальными глазами, редко когда улыбнется. Хотя со сверстниками любил играть… А однажды ел училась жуткая история. Наш отец был строгим, он запрещал нам дружить с детьми прислуги. Мы этот запрет, Ванюша, забывали. А у Феди и вовсе возникли особого рода чувства к дочери кучера. Уверена, что это было уже больше дружбы, это была хоть и детская, но любовь.

Варвара Михайловна подложила Ивану варенья. Ее руки чуть дрожали. Приходит час, когда есть настоятельная потребность излить душу другому, даже будь то случайный извозчик или, как теперь, недалекий, пусть многое непонимающий дворник. Был бы объект, на который можно излить свое горе или поведать о давно ушедшем.

— Так вот, — продолжала Варвара Михайловна, — Федя каждую свободную минуту стремился к своей симпатии. Они часами гуляли по парку Мариинской больницы для бедных на Божедомке, в которой служил наш отец и где мы тогда жили. О чем они говорили, рассматривая цветы или следя за прерывистым полетом бабочек? Бог весть! Может, мечтали о том, как вырастут и будут вместе? Никто уже этого не узнает…

Однажды мы сидели у себя дома, мама читала вслух книгу. Вдруг во дворе раздались тревожные крики. Встревоженные, побежали в парк. Страшное зрелище нам предстало. Дочка кучера, неестественно бледная, лежала, запрокинув голову, на смятой траве возле кустов орешника. Ее белое платьице было разодранно, на нем темнели пятна крови. Федя поспешил в больницу, привел отца. Но малютка была уже мертва.

— Это что ж такое случилось? — тихо спросил дворник.

— Какой-то бродяга, несколько дней крутившийся в парке, надругался над ребенком. Федор был потрясен до умопомрачения. Думаю, что рана, нанесенная на сердце человеческой низостью, не зарубцевалась у него до последних дней…

— Господи, страсть какая! Как же бродяга посмел? Ну истинный змей, — Иван перекрестился.

— Вот, возьми! — Варвара Михайловна протянула дворнику рубль. — В память моего дня рождения. Сколько таких праздников у меня осталось? Уже на десять годков брата Федора пережила.

— Зато, сказывают, он во всех землях прославился?

— Силой Господа возвеличен! Ну, Ванюшка, иди, пора спать.

Проводив Ивана, она набросила на дверь крючок.

ДОРОГИЕ ТЕНИ

Она долго не могла заснуть. Прошлое разбередило душу. «О Боже, сколько послал ты мне испытаний!». — Варвара Михайловна вздохнула и осенила себя крестным знаменьем. «Не ропщу, но со смирением вопрошаю: за что, за какие грехи?».

В феврале 1837 года ушла из жизни мать. Через год не стало отца. Опекуном был назначен титулярный советник Петр Андреевич Карепин, обер-аудитор канцелярии Московского военного генерал-губернатора. Это был честный и благородный человек, проявлявший к сиротам истинно отеческую заботу. Варвара Михайловна полюбила его. И хотя аудитор был на 27 лет старше, они по взаимному влечению и согласию пошли под венец. За свадебным столом сидело много достойных гостей. И самый почетный — генерал-губернатор князь Дмитрий Васильевич Голицын.

Когда он встал с бокалом в руке, за столом все тут же стихло:

— Радуюсь, Петр Андреевич, твоему достойному выбору. Уверен, что твоя молодая и прекрасная супруга станет для тебя не только источником земных радостей, но и стимулом усердия по службе. А мы всегда замечаем благие порывы наших сотрудников и никогда без награды их не оставляем…

Все одобрительно захлопали в ладоши, кто-то крикнул «Ура!» и «Горько! Горько!». За молодых пили адъютанты губернатора, граф Толстой и князь Друцкой, правители канцелярии Данзас, Вяземский, Изъединов, секретари Забелин, Трескин, начальник секретного отдела Камышин, столоначальники, чиновники канцелярий.

Князь сдержал слово: пришел день и Карепин был назначен правителем канцелярии с солидной прибавкой в жаловании. Это было кстати. Один за другим пошли дети. В 41 году родился Александр. Теперь он доктор. Правда, несколько чудаковат. Однажды он насмешил всю Москву. На прием пришел крестьянин: «У меня, барин, повреждена губа!». Александр замотал ему рот и приказал: «Так и ходи, повязку не снимай!». Хорошо, что тот не послушался, а то умер бы голодной смертью.

На другой год появилась Мария. Эта пошла по музыкальной части, училась у самого Николая Рубинштейна (царство ему небесное!). Покойник хотя и терпелив был, но и он однажды не выдержал, выпалил на репетиции: «Извините Марья Петровна, но вы в музыке… дубоваты!».

А еще родилась Елизавета. И были еще Петр и Софья, но умерли в самом младенчестве. От первого брака у Карепина осталась дочь Юлия.

Благо, что одна из теток завещала Варваре Михайловне 25 тысяч. Вот на эти деньги и купила своевременно два дома возле Петровского бульвара — один в глубине двора, где теперь жила, по 1-му Знаменскому переулку, и еще по 2-му Знаменскому. Квартиры сдаются, да постояльцы пользуются добротой хозяйки, плохо платят деньги. Все считают, что она миллионщица и скряга. А на самом деле, еле-еле концы с концами сводит. Она ведь одинока много лет, без хозяина!

Петр Андреевич помер еще в 1850 году. Он очень сильно переживал арест Федора по делу Петрашевского. Варвара Михайловна ярко, с мельчайшими подробностями помнила тот зимний морозный вечер, когда муж вернулся со службы — утомленный и как все последние месяца печальный. Отужинав, он сел в гостиной с газетой в руках. В ней живописалась страшная сцена символической казни Федора и других петрашевцев, вершившаяся на Семеновском плацу 22 декабря.