– Как посмел ты имя это мерзкое в стенах дома Божьего произнести! – взревел Фокий. – За кощунство такое…

– А вы даже имени его боитесь, – громко рассмеялся черноризник. – Как же можно со злом борьбу вести и в то же время от зла отмахиваться, будто нет его вовсе? С чем же тогда ты борешься, патриарх? С мороком? С привидением?

Тут я услышал шаги и шарахнулся от двери, словно ошпаренный. Через мгновение в коридоре служка появился.

– Мир тебе, добрый человек, – сказал он мне кротко и в дверь трижды стукнул.

Сразу все стихло в патриарших покоях.

– Войди! – позволил Фокий.

Служка чуть-чуть приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.

Я перевел дух, будто меня чуть не застали за каким-то постыдным делом.

Дверь широко распахнулась. Появился патриарх Фокий. Красный, с крупными каплями пота на лбу и всклоченной бородой, он быстро окинул меня грозным взглядом, недовольно хмыкнул и, громко стуча посохом, быстро пошел прочь по коридору. Вслед за ним из покоев вышел служка, он то и дело кланялся и быстро говорил:

– …благословение свое. Братия в ожидании истомилась. Вы же следуйте за мной…

За служкой – Григорий. Черноризник показался мне в тот миг похожим на кочета, который только что задал хорошую трепку сопернику и теперь с победой возвращается к своим квочкам. А за Григорием из покоев тихо вышла растерянная Ольга.

– Пойдем, Добрын, – сказала она мне.

То, что княгиня в Царь-город в поисках Бога отправилась, это понятно было. И хотя она перед всей Русью новым договором прикрывалась, однако лишь малому да глупому не видно было истинных причин поездки за тридевять земель. Потому и Звенемир так пыжился, стараясь княгиню в Киеве задержать, оттого и попы из монастыря Святого Мамонта так нас приветливо встретили, а патриарх на встречу согласился. Только не хотела, видимо, Ольга в омут новой веры без оглядки сигать. Тем более что у веры этой столько разных течений. Все к Христовой любви стремятся, все в Царствие Небесное попасть хотят, однако выходит, что цель у христиан одна, но пути разные. Вон, Яромир-чех, старинный побратим мой, все про латинян мне сказывал, про Папу ихнего, про то, что тот в Римегороде на золотом престоле сидит да за верующими, точно пастух за овцами, приглядывает. Хвалился Яромир, что вера его самая правильная, но на вопрос – почему же христиане чехи братьев по вере германцев ненавидят люто, отчего они друг дружку до смерти лупцуют, так мне и не ответил.

Серафим, пока меня греческому обучал, все к христианству склонял. Церковь апостольскую Царьградскую расхваливал. Говорил, что нет на свете человека к Богу ближе, чем патриарх Фокий. Поглядел я на него – мужик как мужик. Особой святости я в нем не заметил. Богатство – это да. Сила в нем чувствуется, а вот святость…

Андрей-рыбак тоже Иисусу требы свои возносил. Рассказывал он мне, как в самом Риме был и Папу того видел. Говорил, что именно там, возле престола папского, он крещение принял, но ушел оттуда. Не приглянулась ему отчего-то латинская вера.

Здесь, в Царъграде, ученика Андреева не слишком-то привечали. Да и сам Григорий на ласку не напрашивался. Вон как Фокия отчитал, будто тот послух нерадивый. Как там его патриарх обозвал? Богомилом?* Это еще что за интересностъ такая? Отчего ромей так на черноризника ругался, если сам признал, что тот Богу мил?

* Богомилы – еретическая секта, возникшая в X веке в Болгарии, названная по имени основателя, священника Богомила, учение которого основывалось на древних апокрифических сочинениях. Последователи учения были дуалистами, признававшими, что миром управляют два начала – доброе и злое. В частности, богомилы утверждали, что изначально Повелитель Тьмы был любимым ангелом Господним, Сатанаилом, который, бросив вызов Богу, создал человека, но не смог оживить его. Хитростью он выпросил у Создателя «искру Божию» для завершения своего замысла, за обман был низвергнут во Тьму и обращен во врага рода человеческого – Сатану. Иисус же (согласно учению) был послан на землю ради освобождения человечества от власти падшего ангела. Они утверждали, что оба начала живут в человеке и мире, лишь в их борьбе происходит очищение души и развитие Вселенной. Богомилы не признавали Ветхого Завета, отвергали все внешнее церковное учение, обряды, таинства, проповедовали воздержание от материальных соблазнов, нестяжание и любовь к ближнему. Они отвергали церковную пирамидальную иерархию и делились на два разряда – просто верующих и совершенных; последние вели аскетический образ жизни. Несмотря на гонения, богомильство получило широкое распространение в Болгарии, а оттуда перешло и на запад под именем патарен, катаров и альбигойцев. Кроме того, нет никаких сомнений в том, что часть богомилов переселилась на восток и обосновалась среди родственных славянских племен.

А княгиня тоже хороша. Нарочно Григория с Фокием стравила. Знала же, чем эта встреча обернуться может, а все равно черноризника к патриарху за собой привела. Сама в сторонке осталась, а христиан меж собой лбами столкнула. Да так лихо у нее получилось, что даже завидно. Вот только чего она добивалась? И чего добилась?

Трудно порой бывает в чужих играх разобраться. Но и любопытство берет – кто же мудрей, а кто проворней окажется?

Шел я вслед за Ольгой, а сам все думал:

«Кто же все-таки битву за душу „архонтисы русов" выиграл? Ромей? Черноризник? А может быть, она опять при своих осталась? Пойди догадайся, что эта баба на уме держит?»

Глава шестая

АРХОНТИСА РУСОВ

9 сентября 956 г.

Солнечный зайчик медленно полз по мозаичному полу приемной палаты императора Византийского Константина Парфирогенета. Он осторожно перебирался с одной ярко раскрашенной плитки на другую, пока не добрался до узких носков расшитых бисером сапог. Здесь он задержался ненадолго, словно раздумывая, что же ему делать дальше, а затем настырно принялся взбираться вверх по голенищам.

Очень долго Претич наблюдал за путешествием зайчика, изредка бросал тревожные взгляды на плотно закрытую дверь в конце палаты и огорченно вздыхал. Когда яркое световое пятно поднялось ему до колен, терпение воина кончилось. Он с тоской взглянул на солнечный луч, пробивавший полумрак приемных покоев, затем на суровых ромейских стражников, стоящих возле запертых дверей, дернул ногой, будто хотел скинуть с нее опостылевшего за все это время зайчика, и тихонько шепнул стоящему поблизости Григорию:

– Да чего же они там так долго?

– Ты спокойней, – ответил черноризник. – Вон, ромеи тоже маются.

Неподалеку переминался с ноги на ногу проэдр Василий, а рядом с толстяком изнывали от тоски многочисленные царьградские сановники. Претич встретился с толстяком взглядом, и лицо Василия тут же расплылось в угодливой улыбке, но как только русич отвел глаза, улыбка проэдра сменилась презрительной ухмылкой.

Стоял толстяк, потел, пыхтел, словно котел кипящий, а прихлебатели из свиты вокруг него скучали да платочками проэдра обмахивали. Ему сейчас тоже жутко любопытно было – о чем там, за дверями, император с архонтисой разговоры ведут? Только не допустили его в покой личный. Он поначалу, когда Константин для общения приватного княгиню русов к себе пригласил, за ними настроился, но император лишь бровью повел, и Василий осекся. И пришлось ему вместе с варварами в ожидании пребывать. Ждать того момента, когда отворятся тяжелые створки и император с гостьей своей на люди выйдут.

Обидно было Василию, что его обошли, однако вида он не подавал. Умел толстяк обиды прятать, терпеть умел, знал, когда помолчать нужно, а когда действовать решительно. Момент чувствовал. Промедли он хоть мгновение тогда, и все. Остался бы при дворе никем. По-прежнему бы императору вазу ночную подавал и был бы безмерно счастлив этой высокой доле. Но решился однажды евнух рот раскрыть и в самую точку попал. Как там древние говорили? Дайте мне точку опоры, и я Землю переверну. Нет, земля Василию не нужна. Ему хотелось Анастасия сковырнуть.