Затем я посмотрел на старика лекарским чутьём.

Кровь у него кипела под самой кожей, а внутри всё было чисто. Ни следа отравы в животе, ни той искры у сердца, по которой я узнавал рыбью болезнь.

Мне было ясно: тело старика воюет само с собой из-за чего-то съеденного вчера за обедом.

— Яда в вас нет, Евграф Порфирьевич, — сказал я. — При отравлении плохо было бы всему организму, а у вас страдает только кожа.

— А глаза? — возмутился старик. — Глаза-то заплыли!

— Веки тоже кожа. Скажите лучше, у вас такое раньше бывало?

Сыромятников открыл было рот, чтобы возразить, потом закрыл его и задумался, шевеля седыми бровями.

— Было, — признался он нехотя. — Раз, в детстве. У бабки в деревне на Волге наелся раков, так меня три дня чесало. Бабка сказала, сглазили.

Губы у вдовы Чижовой раздуло так, что она едва могла говорить, и вокруг рта у неё шли красные пятна. Лекарским чутьём я увидел у неё то же самое, что у старика. А у канцеляриста воспаление ушло глубже, в кишки, и поэтому его и выворачивало.

— А рыба? — прошептала Чижова. — Красная рыба, барон, как тогда в Волгине?

— Той болезни я у вас не вижу, сударыня, — сказал я. — Она садится у сердца искрой, и это я ни с чем не спутаю. Нет её ни у кого из вас троих.

Увидел на их лицах облегчение.

— А у вас, сударыня, такое раньше бывало? — спросил я Чижову.

— Раков я отродясь не ем, — прошептала вдова сквозь платок. — Покойный муж их любил, а у меня от одного запаха в горле першило.

— А вы? — спросил я у канцеляриста.

— Не знаю, господин барон, — смутился тот. — У нас дома раков не покупали. Дорого. А меня ночью при сиделке вывернуло, стыд-то какой.

— Стыдного тут ничего нет, — сказала Лиза. — Тело само избавлялось от того, что приняло за врага.

Оставалось выяснить, что именно вчера попало в котёл.

В коридоре я остановился, потому что у двери соседней палаты сидел на лавке пожилой больной в войлочных туфлях, и ноги у него над туфлями заметно отекли.

— Давно отекают? — спросил я.

— Дня три, барон, — больной охотно приподнял штанину. — И голова к вечеру гудит. Я уж думал, тоже от похлёбки.

— А что вы пьёте по вечерам?

— Так эфирный коктейль, — обрадовался он. — Господин Сухомлин каждый вечер по чашке носит. Сладкий, с лакрицей, пена на вкус что облако.

— И сколько вы выпили?

— Да каждый вечер по одной, а то и по две. Господин Сухомлин не жадный.

Лиза посмотрела на меня, и я понял, что подумали мы с ней об одном и том же.

Лакрица и есть солодка, та самая, на которой я неделю назад взбивал пену для эфирного коктейля. Солодка задерживает в теле воду и поднимает давление, и сердечным больным она вредит почти так же сильно, как и соль.

Боярышник в том же коктейле сердцу как раз полезен, а вот солодку мы упустили. Коктейль я придумывал для лёгочных и для прислуги, а Сухомлин в праздничной суете понёс его по всем корпусам, и я этого недоглядел.

— Это моя ошибка, — сказал я Лизе вполголоса. — Кухарка тут ни при чём.

— Наша, — поправила она. — Я тоже видела, как он носит чашки, и промолчала.

— Сердечным коктейль с солодкой отменяем сегодня же. Пену для них будем взбивать на яичном белке. Отёки сойдут за несколько дней, если убрать солодку и соль.

— Это что ж, мне теперь и коктейля нельзя? — огорчился больной, услышав нас.

— Коктейль будет, только другой, — сказала ему Лиза. — Пена та же, а лакрицы в ней не будет. Через несколько дней ноги снова влезут в сапоги.

Больной облегчённо вздохнул и снова опустил штанину на распухшую лодыжку.

На кухне пахло луком и топлёным маслом, а у дальнего стола новая кухарка завязывала в платок свои пожитки.

Анфису Мироновну прислали к нам по письму Аграфены Ильиничны, и за две недели я ни разу не пожалел, что поставил её на лечебный стол.

Была она невысокой, полной вдовой лет пятидесяти, с красными от работы руками. Сейчас пальцы у неё дрожали так, что узел никак не затягивался.

Старая кухарка стояла рядом с ней и молча держала её за локоть.

— Не держите меня, барин, — сказала Анфиса Мироновна, не поднимая глаз. — Двадцать лет больницу кормила, ни один человек от моей стряпни не помер. А тут на весь корпус кричат, что я отравительница.

— Я ей говорю, барин разберётся, — подала голос старая кухарка. — Я тут с самой перестройки служу, всякого навидалась. А она своё. Позор, говорит, на старости лет.

— Двадцать лет при городской больнице, — Анфиса Мироновна всё-таки опустила узел на лавку. — Сам главный лекарь мою похлёбку хвалил. Больного, говорил, накормить труднее, чем вылечить.

— Тут он прав, — сказал я. — И узел развяжите, никуда вы не поедете. Лучше покажите мне, что вчера шло в бессолевую похлёбку.

Она посмотрела на меня с недоверием, потом вытерла руки о передник и стала загибать пальцы.

— Картошка, морковь, коренья. Лук, поджаренный до золота, укроп из теплицы, — перечисляла она. — И ложка ракового масла в каждую тарелку.

— Ракового масла?

Анфиса Мироновна достала с полки глиняный горшок и сняла с него крышку. Внутри застыло рыжее масло, и на меня от него потянуло летней рекой.

— Летом заготовила, ещё в Саратове, — сказала она. — Раков толчём в ступке вместе с панцирем и томим на топлёном масле, потом процеживаем. Соли в нём нет совсем, а вкус от него солоноватый, насыщенный. Бессолевым больным первое дело, так нас в больнице учили. Без него они похлёбку не едят, барин, оставляют.

Я подцепил масло кончиком ложки и попробовал. Вкус был насыщенный, речной, чуть солоноватый, и мне стало понятно, отчего больные с этим маслом доедали похлёбку до дна.

— Батюшки, барин раков пробует, — ахнула старая кухарка. — А ну как и его обсыплет?

— Меня не обсыплет, — сказал я. — Скоро увидите почему.

— Его только в бессолевую клали?

— Только туда. В общий котёл зачем? Там соль есть.

Я закрыл горшок крышкой и поставил его на стол, и мне стало окончательно ясно, что яда в этой истории нет и не было.

— Анфиса Мироновна, вы никого не травили, — сказал я. — Через час я докажу это при всех.

— А ну как не докажете? — спросила она тихо.

— Тогда сам съем тарелку вашей похлёбки при всём корпусе, — сказал я. — С раковым маслом. А узел развяжите, он вам тут не понадобится.

До Житнева дня оставалось меньше недели, потом мне ехать в столицу, и лечебный стол я мог доверить только ей.

Пробу я решил ставить прямо в палате, чтобы больные видели всё своими глазами.

Вениамин догнал меня в коридоре и пошёл рядом, придерживая под мышкой свою тетрадь.

— Всеволод Сергеевич, можно мне с вами? — спросил он и тут же поправился. — Вы же сами сказали, что без вас никаких опытов. Вот я и спрашиваю.

— Сегодня можно, — сказал я. — Сегодня я сам буду рядом. Неси вату и чистые тряпицы.

В палату вслед за мной вошли Варвара и Анфиса Мироновна с горшком в руках, и Сыромятников при виде кухарки побагровел ещё гуще.

— Это что ж, она нас сейчас добивать пришла? — прохрипел он.

— Она пришла помочь мне вас вылечить, — сказал я. — Закатайте рукав, Евграф Порфирьевич. И вы, сударыня, и вы, молодой человек.

Я обмакнул ватку в раковое масло и мазнул каждому больному по внутренней стороне предплечья, у самого локтя. Рядом, на ладонь ниже, Вениамин мазнул простым коровьим маслом.

— А второе зачем? — спросила Варвара, заглядывая брату через плечо.

— Для сравнения, — сказал я. — Если покраснеет и от простого масла, значит, у человека просто нежная кожа. Если покраснеет только от ракового, значит, всё дело в раках.

Потом я закатал рукав себе и сделал то же самое на своей руке. Следом руку протянула Анфиса Мироновна, затем близнецы и Лиза.

— Теперь ждём четверть часа, — сказал я, и Лиза достала из кармана часы.

— Всеволод Сергеевич, а почему у одних так, а у других нет? — шёпотом спросил Вениамин.

— А почему одного от земляники обсыпает, а другой её лукошками ест? — ответил я. — Кожа у всех разная, и нутро тоже.