— Меня обсыпает, — сказала Варвара.

— А я лукошками ем, — тут же сказал Вениамин.

— Вот тебе и ответ. Вы близнецы, а тела у вас всё равно разные.

— Долго ещё? — проворчал Сыромятников. — Чешется, сил нет.

— Пять минут, Евграф Порфирьевич.

— Пять минут, — старик вздохнул. — Сорок лет на почте прослужил, а пять минут, выходит, не вытерплю?

Оставшиеся минуты в палате стояла такая тишина, что я слышал, как за окном синицы клюют на подоконнике хлебные крошки.

Первым охнул канцелярист, и я увидел, что у него под раковым маслом вздулся красный волдырь.

Следом покраснела рука у Чижовой, а у Сыромятникова волдырь налился так, что старик зашипел и потянулся его чесать.

Лиза перехватила его пальцы, и спорить он не стал.

На моей руке не проступило ничего, и у всех остальных кожа под раковым маслом осталась чистой.

Простое коровье масло ни у кого не дало даже красного пятнышка.

— Работает! — выдохнул Вениамин и тут же зажал себе рот, покосившись на больных.

— Вот вам и отрава, — сказал я. — Раковым маслом намазаны все. Покраснели только трое.

— Так что ж это выходит, барон? — Сыромятников уставился на свой волдырь. — Раки меня травят, а её не травят?

— Раки никого не травят, — сказал я. — У каждого тело реагирует по-своему. У вас троих оно принимает раков за врага и бросается с ними воевать. Отсюда волдыри, зуд и отёк. Это не яд и не порча. В учёных книгах это зовут идиосинкразией, а по-простому непереносимостью.

Слово «аллергия» здесь придумают ещё очень не скоро, и вслух я его произносить не стал.

— Значит, бабка моя зря на сглаз грешила, — медленно проговорил Сыромятников.

— Зря. Вам просто нельзя раков, Евграф Порфирьевич, ни в каком виде. И госпоже Чижовой нельзя, и вам, молодой человек.

— А похлёбку-то нам теперь можно? — осторожно спросил канцелярист.

— Похлёбку можно, — сказал я. — Раков в ней больше не будет. Волдыри сойдут за день-два, если их не чесать.

— Вы мне на двери напишите, барон, — потребовал Сыромятников. — Крупно. Чтоб ни одна душа раков сюда не принесла.

— Напишем на кухне, Евграф Порфирьевич. Дверь пусть останется для гостей.

Старик посмотрел на Анфису Мироновну, которая всё ещё держала в руках горшок, и закряхтел, поднимаясь с койки.

— Виноват, матушка, — сказал он и поклонился ей, придерживая рукав. — Глаз у тебя добрый. Это я от зуда злой был.

Вдова Чижова молча обняла кухарку и заплакала ей в плечо, а та гладила её по спине свободной рукой, пока я дописывал на листке назначения.

— Записываем на двоих? — спросил Вениамин у сестры, уже раскрыв тетрадь.

— На троих, — ответила Варвара и кивнула на Анфису Мироновну. — Раков-то она принесла.

Потом Варвара подошла к кухарке и неловко тронула её за рукав.

— Это я жалобу к барину несла, — сказала она, краснея. — Простите меня. Больные плакали, а я поверила.

— Чего уж там, деточка, — кухарка махнула рукой. — Я бы на твоём месте тоже поверила.

Лиза тем временем велела нести холодные примочки, а я положил ладонь на опухшие веки Сыромятникова и вытянул из них лишний жар.

Варвара пообещала мне к вечеру отвар череды для ванн, чтобы кожа у всех троих перестала зудеть.

— И не чесать, — строго добавила Лиза, оглядев всех троих по очереди. — Расчешете, будет вдвое хуже. Кому совсем невмоготу, зовите сиделку, она приложит холодное.

К обеду на стене кухни, рядом с полкой для половников, висел лист плотной бумаги, исписанный моей рукой.

Сверху я крупно вывел «Кому чего нельзя», а ниже записал три фамилии, напротив каждой — «раки».

Отдельной строкой я записал сердечный корпус, а напротив — солодку и соль.

— Анфиса Мироновна, это теперь закон, — сказал я. — Приезжает новый больной, Елизавета Павловна спрашивает его, чего ему нельзя, и записывает сюда. А вы перед каждой тарелкой смотрите на этот лист.

— Спрашивать буду в первый же день, — сказала Лиза. — Чего не ест, от чего чешется, от чего в горле першит. Сами больные не скажут, если их не спросить.

— Это ж как в аптеке, — кухарка прищурилась на лист. — Сигнатурку на склянку клеят, чтоб не перепутать.

— Именно так.

— А чем же мне теперь бессолевую похлёбку сдабривать? — спросила кухарка. — Без раков её опять оставлять начнут.

— Сушёными грибами, — сказал я. — Истолките белые в муку и кладите щепоть в котёл. Вкус будет наваристый, а раков в ней не будет вовсе.

— Грибы… — Анфиса Мироновна задумалась. — А ведь верно. Грибная похлёбка и без соли хороша.

— А раковое масло куда теперь? — спросила старая кухарка, косясь на горшок.

— В общий котёл, по праздникам, — сказал я. — Только каждый раз сверяйтесь с листом.

Лиза тут же решила внести такой же пункт в записи каждого больного, и я подумал, что в моём прежнем мире лечение почти всегда начиналось с таких вопросов.

Сухомлин узнал об отмене коктейлей последним и примчался на кухню, придерживая пенсне.

— Барон, а эфирные вечера? — спросил он с отчаянием в голосе. — У меня на четверг тридцать человек записано!

— Вечера будут, Владимир Кириллович. Только сердечным пену взбивайте на яичном белке, а солодку им не давайте. Она держит в теле воду и поднимает давление, а у них жилы и так на пределе.

— Белок так белок, — вздохнул Сухомлин и записал. — Учёные люди сказали бы, барон…

— Анфиса Мироновна, — перебил я. — Белки у вас найдутся?

— Как не найтись, барин, — кухарка впервые за день улыбнулась. — А желтки я на сдобу пущу, к празднику.

Вот и отлично. С пищевыми проблемами хотя бы разобрались.

Ярослава с Тишью я позвал к опушке на закате, когда в сердечном корпусе раздали отвар череды и больные наконец перестали чесаться.

Ярослав вышел из-за елей бесшумно, а Тишь скользнула следом и легла у его ног кольцом. Золотые полосы на её боках разгорались и гасли, и по ним я понял, что змея насторожена.

— Звал, хозяин?

— Звал. На бывших тумалинских землях ходят трое чужих, одеты по-городскому, называют себя землемерами. Один носит прибор с медными стрелками под стеклом. Найди их и посмотри, что они ищут. В драку не лезь и на глаза не показывайся.

— А если они к нам полезут?

— Тогда сразу ко мне. Тишь пусть смотрит на них издалека. Увидишь их прибор — запомни, куда показывают стрелки. Это мне важнее, чем их лица.

— Запомню, хозяин. А что они ищут?

— Старые родники, — сказал я. — И места, где по зиме снег не лежит. У меня в лесу таких мест немало.

Ярослав долго смотрел в сторону зимнего леса, где под сводом сейчас было тепло, и ничего мне не ответил.

Он присел на корточки и положил ладонь стражу на голову, и Тишь коротко зашипела, глядя куда-то мимо меня, в сторону купален.

— Земля сама чужих показывает, хозяин, — сказал Ярослав, поднимаясь. — Только эти, видать, ходят тихо. Я про них до сегодняшнего дня ничего не слыхал.

— Вот поэтому и иди.

Он кивнул, и через минуту оба растворились между елями. Снег на тропе за ними, сколько я ни вглядывался, остался нетронутым.

На много вёрст вокруг прибор мог так отреагировать только на одно место — моё.

Степан явился ко мне в кабинет уже затемно, мял в руках шапку и долго не решался заговорить.

— Надумал, барин, — сказал он наконец. — Только вы не смейтесь.

— Не буду.

— Я, барин, весь день думал, — Степан вздохнул. — Архип говорит, проси бочонок наливки. Я ему, у барина хмельного нельзя. Сухомлин говорит, проси абонемент в оперу. А на что мне опера? А господин Сокольников и вовсе сказал, ружьё проси. А я в жизни ни в кого не стрелял.

— Наливки Архипу самому хочется, — сказал я. — Опера нужна Сухомлину, а ружьё Виктору. И что надумал ты?

— Ель, — Степан кивнул на окно, за которым темнела старая ель у крыльца. — Та самая, что вам утром лапы дала. Хочу, чтоб на Житенев день она светилась. Как у вас в лесу под сводом, где мох горит. Чтоб вся прислуга вышла, и больные, и ребятишек из Васильевки позвать. Стоят все, а она светится.