А наутро на рейде появились англичане. Шлюпка подошла в девятом часу. В ней сидели четверо, трое из них — в мундирах.

Портсмут есть главная база Королевского флота, и порядок тут, как я знал, строже, чем где бы то ни было в Европе. Всякое судно, входящее в гавань или выходящее из неё, подлежит досмотру, и досматривают тут не для виду.

Ищут они две вещи: во-первых, товар, с которого не уплачена пошлина; во-вторых, то, что запрещено вывозить, потому что Англия ревниво бережёт свои мастерства и не пускает за море ни станков, ни чертежей, ни мастеров. И на всякое судно они всходят с этим одинаково: и на купеческое, и на военное.

Головнин вышел к ним на шканцы. Вышел он в мундире, при шпаге и не спеша, а я стоял у трапа, ведущего в лазарет, и наблюдал с самого начала.

Старший из англичан представился и объяснил дело.

Головнин ответил ему сам и по-английски.

Я не понимал ни слова, но понял другое. Англичанин подобрался. Он шёл на чужой корабль, рассчитывая объясняться через толмача, а встретил человека, который говорил на его языке лучше, чем половина его сослуживцев.

Мне после сказали, что капитан служил волонтёром в английском флоте. Я этого не знал.

Феопемпт оказался рядом прежде, чем я успел оглянуться.

После той таверны он ходил за мной, как ходят за человеком, перед которым виноваты. Я ему ни разу про то не сказал, и он мне тоже. Он взялся переводить мне шёпотом. Дело было такое: они намеревались осмотреть трюм, сундуки офицеров и личные вещи команды. И особо — судовую аптеку, потому что через аптеки, по их словам, чаще всего и провозят то, чего провозить не следует.

Головнин выслушал до конца и ответил:

— Досмотру не препятствую, порядок мне понятен. «Камчатка» есть военное судно Императорского российского флота, идущее с высочайшим поручением, а не купеческое судно. Трюм я вам покажу сам, покажу весь; шкипер вас проводит и откроет всё, что укажете. А сундуков офицеров и вещей команды вы осматривать не будете.

Феопемпт всё это перевёл мне, а англичанин уже быстро что-то отвечал.

— Он говорит, что таков порядок, — шепнул мне мальчишка. — Что он обязан и что для него все суда равны.

— Я это понимаю и службу вашу уважаю. Только личные вещи офицеров и матросов военного корабля есть вещи людей, состоящих на службе своего государя. Обыскивать их в чужом порту нельзя не оттого, что мы что-то прячем, а оттого, что этого не делают. Ежели настаиваете, силой я не воспрепятствую. Допущу и в тот же день отпишу нашему послу в Лондон, а копию отправлю в Петербург.

Вот тут англичанин замолчал.

Феопемпт перевёл мне слова капитана, и я невольно им залюбовался. Головнин не повысил голоса ни разу. Он не грозил, не спорил и ни в чём не отказал им наотрез, а сказал, что допустит. Только при этом он объяснил, во что им это встанет.

Таможенный чиновник, который вздумал обыскать сундуки офицеров русского военного корабля, получит на другой день запрос из адмиралтейства через посольство. И объясняться ему придётся в Лондоне, перед собственным начальством, а вовсе не тут и не с капитаном. А всё ради того, чтобы посмотреть, что у мичмана Литке в сундуке.

— А ежели они всё-таки станут? — тихо спросил стоявший рядом Скородумов.

— Не станут, — сказал я.

Англичанин подумал с полминуты, потом ответил.

— Он говорит, — перевёл мне Феопемпт, — что удовлетворится осмотром трюма и грузовых мест. И судовой аптеки.

Головнин кивнул.

— Аптеку покажите. — Он обернулся, нашёл меня глазами и сказал теперь уже по-русски: — Антон Григорьевич, Вершинин. Извольте.

Спускались мы вчетвером: двое англичан, я и Новицкий; Скородумов ждал внизу. Я шёл по трапу и очень быстро соображал.

У меня в лазарете лежат казённый спирт и опий. И то и другое проходит по описи; и то и другое законно. А сверх того у меня стоит шесть ящиков, принятых с берега четыре дня назад. В них — хина, лимонный сок, английский хирургический набор и оспенная материя.

Была тонкость, о которой я подумал ещё позавчера. Английский инструмент.

Англия не пускает за море своих мастерств, и в списках запрещённого к вывозу стоят машины, чертежи и мастера. Хирургический набор туда, разумеется, не входит, потому что это не станок. Только объяснять это придётся человеку, у которого инструкция вместо разума.

В лазарете я поступил просто. Ждать вопросов я не стал и выложил всё сам.

Открыл аптечный шкаф настежь. Достал ведомость. Положил на стол опись припаса за подписью Новицкого — ту самую, которую писал позавчера для шкиперской части. И положил сверху письмо Черкасова.

И тут я остановился.

Письмо это писал мне человек, который три года скрывал болезнь дочери ото всех, включая родню. А я собирался положить его перед английским чиновником и велеть перевести вслух.

Я взял перо и замазал последние строки: ту, где имя, и ту, где приписка.

— Ваше благородие, переведите им, — сказал я Феопемпту, спустившемуся следом. — Это опись всего, что есть в медицинской части. Числа, вес, откуда получено.

Англичанин взял ведомость.

Он был из тех чиновников, которых я узнаю в любом веке. Ему было лет пятьдесят; усталое лицо и особенная цепкость к бумаге выдавали человека, тридцать лет искавшего несоответствия. Читал он долго.

— Он спрашивает про это, — сказал Феопемпт.

Англичанин показывал на строку с ящиками.

— Скажите, что это пополнение припаса, полученное на берегу четыре дня назад от частного лица.

Перевод. Чиновник поднял голову.

— Он спрашивает, отчего частное лицо дарит припас военному кораблю.

Главный вопрос.

— Скажите, что вот письмо от этого лица. Переведите ему первую половину: про материю, про госпиталь в Госпорте и про то, что заплачено. Дальше не читайте.

— Почему? — спросил Феопемпт.

— Дальше не ваше и не его.

Мальчишка поглядел на меня и покраснел до ушей. Он понял. Взял письмо Черкасова и стал переводить. Перевёл про то, что материя взята у здешнего врача при госпитале в Госпорте, что она свежая, третьего дня, и что заплачено за неё отдельно.

Англичанин слушал. Я увидел, как у него переменилось лицо. Он взял письмо, поглядел на замазанные строки, потом на меня и спросил:

— Он спрашивает, что там было.

— Скажите, что там про больного. И что я этого не скажу ни ему, ни своему капитану.

— Он спрашивает, что за болезнь, — перевёл Феопемпт.

— Скажите, что падучая и что девушке шестнадцать лет.

Он спросил что-то коротко и, не дослушав перевода, повторил вопрос другими словами.

— Он спрашивает, точно ли шестнадцать, — перевёл Феопемпт. — И он спрашивает, часто ли у неё.

Я поглядел на него. Он старался держать лицо, как люди, тридцать лет прослужившие по бумажной части, но это ему плохо удавалось.

Чиновник положил письмо на стол. Он сказал несколько слов, и Феопемпт перевёл их не сразу.

— Он говорит… — мальчишка запнулся. — Он говорит, что у его племянницы то же самое. И что ей девятнадцать, и что её лечили кровопусканиями.

В лазарете стало тихо. Я поглядел на англичанина. В эту минуту я не хитрил и никакой выгоды не искал.

Просто передо мной стоял человек, у которого в семье то же, и я знал, что ему сказать.

— Ваше благородие, — сказал я Феопемпту. — Переводите точно, а я буду говорить коротко.

И я изложил ему то же, что излагал Черкасову. Что кровопускания надо прекратить, потому что от них слабость, а от слабости приступы чаще. Что пост не помогает и вредит. Что надо спать в один час и есть в один час. Что надо завести журнал и записывать всякий приступ с числом и с тем, что было накануне.

И главное — что делать во время припадка. Не держать. Не совать ничего в рот. Убрать всё твёрдое, расстегнуть ворот, повернуть её на бок и засечь время.

— И скажите ему, что после припадка она должна спать и будить её нельзя.