Конечно же я не стал упоминать, как в прошлой жизни, после развала СССР, когда это стало модно, кое-кто из отпрысков простых крестьянских родов, поднявшись в финансовом плане, использовал звучную фамилию, чтобы приписать себе дворянство. Помню сам, как, будучи телеэкстрасенсом, встречал клиентов, выдающих себя чуть ли не за дальних родственников последнего государя-императора. Это всегда выглядело смешно и неактуально.

Между тем Иван продолжал рассказывать.

— Так вот, Орловы сюда переселились очень давно. И здесь не только пчёлами занялись. Они со временем мельницу поставили и, как бы сейчас назвали, настоящими зажиточными кулаками-мироедами стали. Дом этот недалеко от мельницы построили чуть позже. До революции жили богато, но слухи про Орловых изначально в округе ходили нехорошие.

— Ну, про мельников да кузнецов я всякое и раньше наслушался. Дескать, они с чертями якшаются. Вот только всё это народные байки.

— Не скажи. Каждая байка на чём-то основана. Про тех, кто первым сюда приехал, я ничего не скажу, а про своего прадеда по материнской линии много чего слышал. Вроде как он местным колдуном стал. Людям помогал, но как-то всё время его помощь потом боком выходила: коров вылечит — а через год у хозяев сын в озере утонет; детей лечит — а потом их отец на себя руки накладывает. Короче, слава по округе нехорошая о прадеде пошла.

— Может, просто совпадения?

— Не знаю. Мать прадеда недолго знала, последний раз видела, когда ей от роду десять лет было. Говорила, что он разный был. Чаще всего добрый не в меру. По головке гладил и сахарок выдавал. Но бывало, глянет зверем — словно совсем другой человек. Да и по поступкам совсем неоднозначный.

В этот момент крыша полыхающего дома с грохотом провалилась, выпустив в ночное небо тучу ярких искр. Я увидел, как Машка, сидевшая на вытащенном нами холодильнике, попыталась вскочить и рвануть к пожарищу, но стоявшая рядом Матрёна схватила плачущую девушку за плечо и грубо усадила на место.

— Матери ещё тогда не было, но кое-что ей отец рассказывал. Из-за слухов про колдовство прадеда наславшего на поля неурожая, в тысяча девятьсот четырнадцатом году, здесь дошло совсем до плохого. Поселковые мужики хутор спалить хотели. И наверняка спалили бы, но прадед с сыновьями встретил их на том самом месте, где сейчас мой новый дом стоит. Старик пригрозил, что в случае разорения хутора всё село кровавую дань будет приносить и всё равно вовек не расплатится.

— И что, местные просто послушались его и ушли?

— А куда им деваться, проверять то не хочется. А буквально через месяц Европу Первая мировая война охватила. Местных мужиков — четверть села — рекрутировали в царскую армию. Как думаешь, кого местные виноватым сделали, когда война затянулась?

— Ну ясно кого: твоего прадеда.

— И это несмотря на то, что все пятеро его сыновей в царскую армию пошли служить. А представь, что было потом, когда они все вернулись целыми и здоровыми. Народ не смотрел, что вся грудь у каждого в крестах. Вслед Орловым плевались начали. И в сговоре с чертями весь род обвинили.

— Твоя мать, получается, тоже в мистику верила.

— А как не поверить, если ей постоянно рядом с мельницей виделось всякое. Говорит, при прадеде даже мешок муки мог в воздухе зависнуть и так несколько минут висеть. А народ ещё больше верить в сговор с чертями начал, когда и революция, и Гражданская война всё семейство Орловых пощадили. Даже в самые голодные годы и от бушевавшей чахотки никто на хуторе Пчелином не помер.

— А когда в стране советов продразвёрстка и колхозное движение началось, как с этим здесь на хуторе дело обстояло?

— Это первый раз, когда нашла Орловская коса на камень. Прадед собственником был, каких свет не видывал. Настоящий, не показной кулак. Если бы не большая семья, то наверняка ушёл бы в лес и из обреза председателей и коммунистов с комсомольцами начал отстреливать. Однако сыновья его образумили. В колхоз добровольно вступили и землю с мельницей, и скотину в общественное хозяйство передали. А старший, то есть мой дед, перед войной в партию вступил и председателем сельсовета стал. Прадед его чуть не проклял из-за этого, из дома на мельницу жить перебрался.

— Как я понял, самое плохое здесь во время немецкой оккупации произошло, — догадался я.

— Да. Именно тогда семья разделилась. Младшие сыновья до прихода немцев добровольцами в советскую армию успели уйти служить. А прадед немецкую власть наоборот нормально встретил. При этом один из его сыновей старостой села стал. А старший, тот что председатель сельсовета, наоборот в партизаны ушёл. Первое время всё нормально было, но потом немецкая администрация прознала про родственника-коммуниста, ушедшего в партизаны.

— Это именно тогда, сюда эсэсовская зондеркоманда нагрянула?

— Да. Фрицы облаву хотели устроить на партизан. Сначала хутор со всех сторон обложили местные полицаи, а потом прибыли немцы на двух грузовиках и мотоциклисты. Вместе с ними цельный штурмбанфюрер СС из Смоленска на «Мерседесе» прикатил.

— И закончилось всё это нехорошо.

— Моя десятилетняя мать всё видела, и рассказала. Поначалу ничего плохого не предвещало. Дед с сыном-старостой гостей хлебом-солью встретили. Хотели всё миром решить, но не задалось. Местные полицаи все старые обиды вспомнили и решили наконец счёты с Орловыми свести. А штурмбанфюрер разбираться не стал: раз старший сын коммунист, да ещё и в партизанах, значит, все поголовно виноваты.

— Я слышал, спалили твоих родственников в амбаре, а потом на немцев партизаны напали.

— Фрицы и правда всех согнать в амбар хотели, но не в нём мои родственники погибли. Это по официальной версии: когда немцы с полицаями амбар запалили, на них старший сын с партизанами напал. Бой лютый завязался, и остатки зондеркоманды с полицаями вынуждены были убежать. Но на самом деле всё не так было. Мой родной дед с партизанами появились только к утру. К этому времени всё закончилось, и останки мельницы, амбара и немецких машин уже догорали.

— Как я понял, твой прадед постарался.

Иван кивнул.

— Мать призналась, что первый раз увидела, как его тёмное начало во всей красе проявилось. Не знаю, правда это или нет, но она сказала, что немцы с полицаями в него стреляли, а старику всё нипочём. Он в них брёвна с бочками метал, словно они картонные, и настоящий ураган из дров и инструмента вокруг себя закрутил. А последнее, что она видела перед тем, как убежать, — это как легковой автомобиль вместе со штурмбанфюрером вверх подлетел и в запылавшую мельницу врубился. Потом очевидцы говорили, что в мельнице мучная пыль взорвалась, но мать утверждала, что это не так. Она увидела в момент взрыва, как нечто тёмное на свободу вырывается, но объяснить, что это, не смогла.

— Как я понял, те, кто не смог убежать от ярости прадеда и этой тьмы, все погибли?

Пасечник снова утвердительно кивнул.

— Мало кто уцелел, да и прадед не выжил. От хутора один этот дом остался. А то, что в его стенах до сих пор уйма немецких пуль засела, я сам видел. Да и остатки покорёженного и полностью выгоревшего «Мерседеса» на пепелище мельницы до сих пор ржавеют.

— А потом, после войны, почему здесь оставшиеся в живых Орловы не прижились?

— Пытались прижиться. Что-то их в этот проклятый дом, словно магнитом тянуло. Но только несчастные случаи и болезни всех приехавших забирали. Мать отсюда Лука Демидов забрал, но и она слишком долго не прожила. Ну а самой последней Орловой получается Машка осталась. Она думала, когда мы с Леной появились, что с ней поселимся, но я сразу сказал: ни одной ночи в доме спать не стану. Начал обустраиваться подальше, на том месте, где старые сараи для скота остались. Вроде всё нормально было, но затаившееся зло совсем рядом я не увидел.

Договорив, пасечник зыркнул на Машку и нахмурился.

Хотя многих элементов не хватало, к этому моменту в моей голове сложилась примерная историческая картина. Конечно, я так и не понял, что за тьма здесь в стародавние времена прижилась, но чувствовал, как её остатки развеиваются прямо сейчас вместе с догорающим скелетом дома.