Мы с Высоцким встречались даже не каждый вечер. Но я могла спокойно взять и прийти к нему, если мне этого хотелось, как, собственно, мог это сделать и он. Но обычно мы заранее договаривались о свидании. И такой ритм позволял нам каждому вести свою собственную жизнь, которая у нас обоих была весьма насыщена. Мне первой он «показывал» свои новые песни, всякий раз извиняясь, что отвлекает от дел. И вот это было для меня святое… Только ради этого я могла, не раздумывая, оставить ненадолго все свои занятия. Честью быть первым слушателем я дорожила. Он стучался ко мне радостным нетерпеливым стуком, и я впускала его — возбужденного, улыбающегося, с горящими глазами, потрясающего листочком с написанным от руки текстом. «Анютка, пошли!» — врывался в мое тихое жилище его «хрипатый» голос, подобно энергичному свежему ветру. И я шла за ним, всякий раз испытывая упоительное чувство предвкушения.

В наших отношениях с Владимиром Семенычем сложились уже некоторые ритуалы. Он частенько уезжал на гастроли в разных мирах на несколько дней, а по его возвращении мы шли на танцы, а потом долго гуляли по городу, и он рассказывал о своих впечатлениях, делился планами и творческими задумками. Было понятно, что ему легко со мной. Словно и не было никакой Маринки — мы о ней даже не вспоминали. Порой мы даже не замечали, как наступало утро. И тогда он виновато говорил: «Ладно, Анютка, у тебя рабочий день впереди, ты должна хоть немного поспать… Приходи ко мне завтра».

Так уж повелось, что обычно я ночевала у него. В его апартаментах витал какой-то особенный дух, напоминающий об атмосфере семидесятых годов, и это вызывало во мне смутную приятную ностальгию, хотя я и не застала того времени. Он окружил себя знакомыми вещами, создав своеобразный холостяцкий уют. Ему совершенно не нравился стиль свободного пространства, свойственный началу двадцать первого века. Деревянные лакированные шкафы, комоды и столы, ковры, статуэтки, настенный календарь, круглая люстра, расписные занавески — все это, присутствуя в жилище Владимира Семеныча, являлось неотъемлемой частичкой его мира, позволяя ему чувствовать себя уютно. Здесь пахло… мужчиной. Энергетика Высоцкого была столь сильна, что все здесь было пропитано ею, неизменно привлекая в жилище барда интересных людей. То, что не нужно прибираться, неизменно восхищало хозяина. И он был совершенно раскован на своей территории.

Примерно три недели назад случилось так, что я коротала вечер одна. Владимир Семеныч уже третий день был на гастролях. Идти никуда не хотелось. Побыть наедине со своими мыслями, подумать о будущем, пофилософствовать мысленно — это тоже иногда требуется. Конечно, думы мои крутились в основном вокруг Высоцкого и наших отношений — и там вырисовывалась вполне счастливая перспектива. Также я составляла планы за завтрашний день — чем заняться с гавриками, какую игру придумать, с кем отдельно побеседовать.

Шел одиннадцатый час вечера — то время, когда Запретный город оживляется. Люблю этот час… Вдоль улочек зажигаются огоньки, слышится смех, доносятся разговоры спешащих на танцы и просто прогуливающихся жителей. Жара спадает, и ласковый ветерок колышет занавеску, щедро занося в комнату ароматы цветущих растений, особенно сильные в темное время суток.

Я не удержалась и вышла на балкон. Как же хорошо! Все ладно и справно в нашем Тридесятом государстве. Все при деле, все довольны, у всех насыщенная жизнь, в которой есть место и делу, и удовольствиям.

И тут я услышала шорох с внешней стороны балкона. Ну конечно! Белочка, по своему обыкновению, игнорирует входную дверь. Любит она лазать по разным конструкциям — ну точно как я в детстве. Ах ну да… ведь она — это мое второе я. Почти то самое, про которое пел Владимир Семеныч в 1969 году: «Ах это, ё-моё, второе я» — такое, с хулиганскими наклонностями. С Белочкой, мы, правда, неплохо уживаемся.

Ну, раз проказливая кукла так торопливо лезет через балкон, значит, несет, гм, интересные новости. Надеюсь, она нигде не подслушивала и не подглядывала, как в прошлый раз[8]…

Белочка лихо подтягивается на перилах и усаживается ножками внутрь. Она стала еще больше похожа на маленького человечка — теперь в ней невозможно узнать тряпичную куклу, пусть даже и мастерски сшитую мной когда-то. У нее даже носик стал какой-то изящный — это заметно даже в слабом свете, падающем из комнаты. Швов уже не видно, и, видимо, поэтому одета она в шортики и майку, на ногах — довольно пыльные кроссовки (очевидно, маленькая проныра много бегает).

— Привет! — заявляет она, складывая ручки на груди, и я вижу, как совсем по-человечески блестят ее глаза, о которых теперь совсем не скажешь, что они вышитые.

— Привет, Белочка! — отвечаю я, улыбаясь. — Как делишки?

— Да какие у нас делишки… — с уморительной небрежностью машет он она ладошкой. — Ты лучше спроси, кто тут у нас в гостях!

— Кто же? — интересуюсь я.

— Ты ее знаешь… Такая, на лошадь похожая и очень тупая… — отвечает кукла.

Вот что ты тут поделаешь — нравится ей интриговать!

— Не знаю, Белочка, кто это может быть… — говорю задумчиво, подыгрывая кукле. В голове только одна догадка, и наверняка правильная.

— Ну как же! — оживляется кукла. — «Мерзкая баба» которая…

— Да мало ли в Мироздании мерзких баб… — пожимаю я плечами.

— Уф, какая ты недогадливая! — вздыхает шалунья. — Имя Ксюшадь тебе о чем-нибудь говорит?

— Ксюшадь? — притворно задумываюсь я. — Что-то такое вспоминается…

— Ты дурачишь меня! — воскликнула кукла. — Ты же сразу поняла, о ком речь!

Я рассмеялась.

— Ну конечно, Белочка! Догадаться было вовсе нетрудно. Так значит, говоришь, сама Ксюша Собчак оказала нам честь?

— Ну, тут, скорее, ей честь оказали, — с усмешкой сказала маленькая хулиганка. — Представляешь, Путин отдал ее Тел на перевоспитание!

— М-да… — почесала я репу. — И что, он рассчитывает на успех?

— Ну не то чтобы рассчитывает… — вздохнула Белочка. — Но надеется, что из нее сделают человека.

— Хм… — Я покачала головой. — А ты что насчет этого думаешь? Получится?

— Ха-ха три раза! — презрительно выдала кукла. — Она же круглая дура. Бестолочь. Воображала! Снобка! Конченая, короче!

— Прекрати, Белочка, — поморщилась я. — Не надо злобствовать. Я так понимаю, Ксюша эта — совсем еще не та, которой мы ее знаем. Ей сейчас что-то около двадцати лет, так ведь?

— Так, — подтвердила кукла. — Но она уже неисправимая!

— Да отчего же? — возразила я. — В двадцать лет личность человека еще не закостенела настолько, чтобы ничего нельзя было поделать… Ну, бывают, конечно, исключения…

— Вот-вот! — закивала кукла. — Ксюшадь — как раз исключение. Ты просто не знаешь, что она учудила, когда Тел ее забирала…

— А ты откуда знаешь, что она учудила? — удивилась я.

— От верблюда! — нагло ответила маленькая нахалка. — Знаю — и все. Я свои шпионские каналы не выдаю.

— Ладно, — миролюбиво сказала я, не в силах справиться со своим проклятым любопытством, — не выдавай. Надеюсь, ты не сама подслушивала… Так расскажи, что же учудила Ксюша?

— Кхм-кхм… — важно прокашлялась Белочка, усаживаясь поудобнее. — Значит, дело было так. По вызову Владимира Владимировича в его кабинет явилась наша великолепная Тел, чтобы, значит, забрать Ксюшадь сюда, к нам, на перевоспитание. То да се… Тел сказала про нее пару слов крестному папочке… И вдруг Псюшка как бросится на нее с кулаками!

Кукла склонила голову набок, чтобы насладиться моей реакцией.

— Да ты что⁈ — не разочаровала я ее. — И что? Тел не пострадала?

Конечно, странно было бы предполагать, что с юной деммкой могло что-то случиться, но Белочка ждала от меня именно таких эмоций, поэтому я немного играла.

— Ага, пострадает она, как же! — ухмыльнулась кукла. — Только пальцем повела — и Ксюшку развернуло на сто восемьдесят градусов и шмякнуло об стенку носом! Хорошенько так приложило! Бам-бам — и сидит наша Псюша на полу, хнычет, матерится и кровь утирает! А Владимир Владимирович такой: «Э, девочки, хорош тут безобразничать! Давай, Тел, забирай этот мусор отсюда, подальше с глаз моих!»