— Ну что, можно ехать, — сказал хозяин кабинета, подписав постановления, а копии отложив для того, чтобы их подшили в папки и приобщили к делу.

— Зачем ехать, когда можно просто пройти одна нога еще здесь, а другая уже там? — спросил я, открывая портал в кабинет начальника следственного изолятора: вот вам генеральный прокурор, вот вам президент, а вот вам разозленный Бич Божий, и все в одном экономичном флаконе. Осталось только позвать Льва Рохлина, и будет полный комплект.

8 мая 2000 года, 12:15 мск. Москва, следственный изолятор «Матросская тишина»

Тамара Рохлина, генеральская вдова и несчастная мать, облыжно обвиненная в том, чего не совершала

Я уже давно не жила, а существовала. Мне было все равно, что происходит вокруг. Я несла свою скорбную долю с безразличием. Это было именно безразличие, а не смирение. Кого было винить, что я здесь, в следственном изоляторе? Ведь это не были какие-то определенные лица — все явилось следствием чудовищной системы, поломавшей жизнь не только мне. Тут я лишний раз убедилась, каким тяжелым катком прокатились по людям все события начала девяностых. Настало третье тысячелетие… И ничего не изменилось. По крайней мере, для меня и прочих жертв мутного времени, винно или безвинно попавших под следствие и без всякого суда тянувших сроки за решеткой.

Я была здесь знаменитой узницей. Сокамерницы, поначалу пытавшиеся задирать меня, довольно быстро оставили эту затею. Очевидно, они видели нечто такое в моих глазах, что их пугало — то темное безумие, которое мне пока удавалось сдерживать. Если бы я не умела держать его в узде, то наверняка покончила бы с собой. Но оно всегда было рядом… Ждало своего часа… Бросало мне вызов: «Посмотрим, кто победит — ты или я»…

Я была угрюма и необщительна, и никакие попытки разговорить меня или вывести на эмоции не приводили к успеху. Однако оказалось, что такой образ поведения защищает от многих неприятностей: я оставалась для всех той, от которой «можно ожидать всякого». А иной раз приходилось слышать шепотки: «Эта генеральша чокнутая…», — и звучало это с изрядной долей пиетета. Надо сказать, некоторые очень старались со мной сблизиться, чувствуя, что это добавило бы им престижа. Но тщетно. Мне не требовались ни «подруги», ни задушевные разговоры. С той самой ужасной ночи все во мне окаменело. И казалось, что навеки.

Прозвище «Генеральша» закрепилось за мной с первых дней. За решетку все новости проникают беспрепятственно, и, конечно, в этих была известна громкая история убийства генерала Рохлина. И, похоже, мало кто из женщин верил в мою виновность, хотя я не била себя в грудь, утверждая, что не замешана в убийстве мужа. Кое-кто из сокамерниц даже сочувствовал мне — я это скорее ощущала, чем знала наверняка.

Я должна была держаться. Выжить и выйти на волю. Должна… И выйти не полубезумной развалиной. Мне еще предстояло заботиться о сыне… Пока Лена присматривала за ним. Хорошо ли, плохо ли — но я была ей благодарна. Она часто приезжала на свидания — это были единственные моменты, ненадолго оживлявшие меня. Что касается «друзей и знакомых», то я для них просто перестала существовать. Что ж, я и раньше понимала суть этих людей… И, мимолетно вспоминая о них — о тех, кто был вхож в наш дом — я не говорила мысленно: «Бог им судья», я говорила: «Черт с ними!». Абсолютное большинство из них всегда были сплетниками, завистниками и интриганами.

Так, в мрачном безразличии, погруженная в себя, я влачила свою жизнь за решеткой. Только одно роднило меня с остальными: я с нетерпением ждала суда, а его все не было. И где-то очень, очень глубоко во мне все же тлела слабый огонек надежды, что все еще может быть хорошо. Вероятно, этому в некоторой степени способствовали вечерние разговоры сокамерниц: они любили обсуждать свои планы по выходе на волю. Удивительно, но каждая была уверена, что жизнь ее будет гораздо лучше, чем «до». Они так сочно, с таким воодушевлением описывали свое предполагаемое будущее, что я, лежа на жесткой шконке и делая вид, что засыпаю, жадно их слушала. Все это были женщины со своими проблемами, многие со страшным прошлым… но мечты их были по преимуществу бесхитростно-чисты. И тогда я невольно тоже заражалась их мечтами… И уплывала в сладкий счастливый сон, где я была свободна. И почему-то часто снился муж… Как будто он жив и, более того, ласков и внимателен, как в первые годы брака. И когда я утром просыпалась, все еще под чарами ночных видений, соседки по камере замечали улыбку на моем лице. «Гляньте, наша генеральша малахольная лыбится! Мужик, что ль, молодой с большой елдой приснился?» — глумились они и довольно беззлобно смеялись.

Но с некоторых пор я стала сомневаться, что доживу до освобождения — и тогда душу охватывал тоскливый холод. Дело в том, что мое здоровье стало сдавать. Часто болела голова — очевидно, повышалось давление. Я потеряла несколько зубов… Началось что-то похожее на ревматизм — суставы ныли, а при перемене погоды их просто выкручивало. Иной раз я замечала, что сердце словно сбивается с ритма — и тогда я старалась дышать медленно и глубоко. Нет, я не могла умереть здесь! Ведь я нужна сыну!

Перебои в работе организма пугали меня не на шутку. Я стала еще более мрачной — постоянные мысли о смерти давили тяжкой глыбой. С одной стороны от меня брезжила тьма, с другой подстерегало безумие. Я знала, что сломаюсь ровно в тот момент, когда одна из этих сторон одержит надо мной верх. И если безумие я еще могла как-то сдерживать, просто запретив себе размышлять о многих вещах, то тьма была неподвластна усилиям воли. Но одно подпитывало другое: чем больше тревожных сигналов посылало мое тело, тем ближе надвигалось отчаяние, которое, закручиваясь грозным смерчем из боли и страха, стремилось поглотить меня, не оставив ничего.

И мне уже не снились счастливые сны. Ночи стали временем ужаса. Засыпая, я погружалась во что-то сырое, вязкое и холодное — оно засасывало меня и делало крик беззвучным. Оно твердело, и я застывала в нем, как в ледяной глыбе, не в силах даже сделать вдох…

Я просыпалась с прыгающим сердцем, тяжело дыша. Днем дрожали руки. Понимая, что это болезнь, я осознавала и то, что никакой врач тут не поможет. При лечении сердечных заболеваний нужны домашняя обстановка и душевное равновесие, а совсем не мрачная камера на восьмерых, вкупе со всем прочим, что прилагается к несправедливому обвинению и бесконечному содержанию под следствием.

Сокамерницы заметили перемены во мне. И теперь сторонились еще больше. Иногда долетали их перешептывания: доживет ли генеральша хотя бы до суда, а не то что до освобождения? Все вокруг виделось в сером безрадостном цвете, и уже ничего не могло вызвать во мне даже кратковременного всплеска радости — даже свидания с дочерью.

В один из таких обычных серых дней голова моя просто раскалывалась от боли, и я лежала на шконке, чувствуя мучительную пульсацию в висках. Как сквозь вату донесся лязг опираемого засова…

Как-то вдруг настала странная тишина. Это сокамерницы прекратили свою возню и разговоры. В камеру вошли несколько человек… И повеяло таким удивительным, почти забытым запахом, что во мне что-то шевельнулось: так пахло от респектабельных суровых мужчин. И именно этот запах заставил меня повернуть голову к двери.

Увиденное оказалось столь невероятным, что я приняла это за галлюцинацию. «Ну вот, поехала крыша», — подумала я с тоской и одновременно с каким-то облегчением. Я разглядывала видение, которое было очень реалистичным и ярким.

В центре камеры стояли четверо, и трое из них были мне знакомы: только что избранный президент Путин, представительный полный мужчина в прокурорском мундире высокого ранга (как бы не сам господин Устинов) и… мой покойный муж. Четвертого я опознать не смогла, но сразу было ясно, что он главный в этой галлюцинации, то есть компании. От этого необычно одетого господина, над головой которого завис призрачный светящийся ореол, веяло холодом и решимостью. В то время, как господин в прокурорском мундире был смущен, мой муж смотрел на меня с любовью и состраданием, а президент имел деловой вид человека, исполняющего свой долг.