Пятнадцатого мая я приехал к Козлову в семь вечера, с Сычёвым и с заранее подготовленной бумагой.

Козлов был трезв. Не свеж — лицо помятое, руки подрагивали с похмелья третьего дня, — но трезв. В той же рубахе, но чистой: видимо, Семёновна постирала. Он встал при нашем появлении, поклонился. Вдова принесла два табурета для нас. Сам остался стоять.

— Иван Петрович, — сказал я, — садитесь. Сычёв — мой секретарь. Это — свидетель. Я привёз ещё одного.

Вторым свидетелем был Потап-старший — тот самый бригадир с дамбы, которого я взял с собой, потому что он был человек надёжный, неразговорчивый и ни с Гордеевым, ни с его людьми никак не связан. Потап вошёл вслед за Сычёвым, кивнул Козлову, огляделся и встал у окна.

Я достал бумагу. Положил на стол. Прочитал вслух — медленно, чтобы Козлов расслышал каждое слово:

«Я, нижеподписавшийся, мещанин Бережанска Козлов Иван Петрович, сим удостоверяю, что при оформлении сделки о приобретении мною трёх десятин городской земли у Лесного оврага, имевшем место 14 сентября 1879 года, я был введён в заблуждение относительно правомерности означенной сделки. По причине того, что продажа означенной городской земли должна была проходить через голосование городской думы, каковое голосование не проводилось и протокол коего в думских книгах отсутствует, признаю, что сделка была ошибочной и не может считаться действительной. От своих прав на означенный участок отказываюсь безвозмездно и без претензий. Участок возвращается в собственность города Бережанска. Прошу городскую управу оформить соответствующее возвращение в установленном порядке.»

Пауза.

— Понятно?

— Понятно.

— Подпишете?

Козлов взял перо — оно дрожало в его руках. Окунул в чернильницу, которую принёс Сычёв. Приложил перо к бумаге.

— А деньги?

— Пятьсот рублей. Сейчас. При свидетелях.

Я достал из кармана завёрнутые в платок ассигнации. Пятьсот — пятидесятирублёвыми кредитными билетами, десять штук. Положил на стол. Козлов посмотрел на деньги — сжатыми кулаками, — и подписал. Быстро. Росчерк его подписи был корявый, дрожащий, но узнаваемый.

Сычёв подписал как свидетель. Потап-старший — как второй. Я поставил дату и заверил подписью городского головы.

Бумага легла в мою папку.

— Иван Петрович, — сказал я, — всё. Дело сделано. Теперь — вы забудьте об этом. Насовсем. И ещё — последнее. Если захотите уехать из Бережанска — это будет разумно. Не обязательно. Но разумно. Подумайте.

— Куда уеду-то, Павел Андреевич? У меня никого нигде.

— Я скажу Сычёву — он поможет вам написать прошение в какую-нибудь богадельню в соседнем уезде. Туда принимают мещан без средств. Содержание — бесплатное, стол и кров. Не здесь, не у Гордеева под боком. Подумайте.

Он посмотрел на меня. Слёзы — впервые за весь разговор, настоящие, стариковские слёзы — выступили на глазах.

— Павел Андреевич… — Голос сорвался. — Я… я двадцать лет ни разу ни от кого добра не видел. А вы… вы мне пятьсот рублей. И бумагу. И ещё — подумать о приюте. Почему?

— Потому, Иван Петрович, что вы — тоже человек, — сказал я. — И ваша вина — меньше, чем вина тех, кто вами воспользовался. Бог с ними.

Он кивнул. И заплакал — тихо, без звука, по-стариковски.

Мы вышли из дома. Сычёв, Потап-старший и я. На крыльце я сказал Сычёву:

— Фёдор Игнатьич, завтра оформите возвращение участка в городскую собственность. Стандартный акт, с приложением этой расписки. Думу не собираем — это не продажа, а исправление технической ошибки, для этого голосования не нужно. Я подпишу. Гербовый сбор — за мой счёт, из личных средств. Двести рублей приблизительно.

— Оформлю-с, Павел Андреевич. Но… — Сычёв помедлил. — Тарас Лукич — рано или поздно узнает, что земля вернулась к городу. Когда узнает — он придёт к вам. Или не к вам — а с вами. Вы готовы?

— Я буду готов, Фёдор Игнатьич.

— Как?

— Мельников.

Сычёв посмотрел на меня долго. Потом — кивнул. Понял.

Мельникова я вызвал через два дня — семнадцатого мая.

Не записку — потому что записка оставляет след. А через писаря: «Передайте Петру Ильичу, что городской голова ждёт его завтра в управе к одиннадцати часам». Сухо. Официально. Без объяснений.

Мельников пришёл. Долговязый, с залысинами, в мятом сюртуке, нервно потирающий руки. Он был напуган ещё с того разговора после думы, когда я сказал «ратуша может подождать, а люди — нет», — и с тех пор его страх, я думаю, только рос. Потому что каждый день он ждал: когда же ему скажут, что откатов больше не будет. И каждый день — не говорили. А неопределённость для такого человека хуже плохой новости.

Он сел на край стула — так же, как сидел в феврале, когда Гордеев послал его ко мне с претензией. Руки — на коленях, но двигаются. Глаза — избегают моих.

— Пётр Ильич, — сказал я, — благодарю, что пришли.

— Павел Андреевич… я сразу, как позвали…

— Пётр Ильич, я буду говорить прямо. Без игр и без намёков. У нас с вами — долгие деловые отношения. Я имею в виду отношения, которые были у вас с прежним мной. За три года — через ваши руки прошло больше двадцати тысяч рублей городских подрядов. Из них пятнадцать процентов — примерно четыре с половиной тысячи — были отчислены в виде… назовём их неофициальными доплатами… городскому голове. Я правильно считаю?

Мельников побледнел. Медленно, пятнами. Руки замерли.

— Павел Андреевич, я… я не знаю, о чём вы…

— Знаете, Пётр Ильич. И я знаю. И у меня есть тетрадка — с датами, суммами, назначениями, вашим именем. Ваш почерк не на ней, но упоминания — есть. В дневнике, в отдельной книжке, в двух местах. Эта тетрадка — сейчас у меня. В безопасном месте. Копия — не в одном месте.

Это было правдой лишь наполовину. Копии не было. Но угроза должна была звучать так, чтобы он поверил.

— Павел Андреевич…

— Пётр Ильич, не оправдывайтесь. Я не буду вас обвинять и не буду ничего предпринимать. Если мы сейчас договоримся.

Он поднял глаза. Впервые.

— О чём?

— О трёх вещах. Первое: с этого дня — никаких неофициальных доплат. Ни мне, ни моим посредникам, ни кому бы то ни было в управе. Все подряды — по нормальным ценам, за нормальные работы, с нормальной прибылью. Прибыль у вас останется — я не собираюсь вас разорять. Она будет меньше, чем та, которую вы получали при прежней схеме, но она будет. Вы сможете работать. Второе: с этого дня — ни одной бумаги, ни одного устного слова от вас к Тарасу Лукичу Гордееву обо мне, о моих делах, о моих решениях, о моих разговорах. Ни-че-го. Если Тарас Лукич вас спрашивает — вы знаете ровно столько, сколько знают все: голова занят городом, подряды распределяются по решению управы, больше ничего. Третье: если вы мне понадобитесь — я вас позову. Если кто-то другой спросит у вас обо мне — вы молчите. Всё.

Мельников смотрел на меня. Я видел — в его глазах идёт расчёт: что потеряет, если согласится, и что потеряет, если откажется.

— А если… Тарас Лукич спросит о тетрадке? — выговорил он наконец. — Он тоже знает про неё. Я ему говорил.

— Если он спросит — скажете, что тетрадка у меня. Пусть он сам приходит. Лицом к лицу.

— А если он меня… уберёт? Ему же невыгодно, чтобы я — выжил, если я знаю то, что знаю.

Это был хороший вопрос. Практический. И — честный. Мельников только что признал вслух, что работа на Гордеева — опасна, и что он это знает. Это было первое проявление трезвости.

— Пётр Ильич, — сказал я, — я не могу вам гарантировать полной безопасности. Никто не может. Но могу сказать следующее: если с вами что-то случится — я вскрою тетрадку, я вскрою копию, я напишу лично губернскому прокурору в Казань, и я приложу копию вашей расписки на получение пятисот сорока рублей за мощение Соборной площади в восьмидесятом году, которую вы подписали неосторожно. После этого у Гордеева будут очень серьёзные проблемы. Он это поймёт. И не тронет вас.

— А если тронет — перед тем, как я успею…

— Я это сделал заранее. Письмо прокурору — уже готово. Оно лежит у одного человека, которому я доверяю. Если со мной что-то случится — оно уйдёт само. Это называется «страховка».