Хм… Корпорация нищих — страшная сила. Наверняка за ними кто-то стоит, как и у нас.

— Говорю ему — не могу я тебя принять, не велено тут чужого впускать. Что мне Филимон Карпович скажет? Одно дело, если я с клиентом в гостиницу иду, совсем другое в дом чужого мужика приводить. Обидится шибко. Сам не увидит — квартирный хозяин доложит, это тут быстро.

— Может, его в Череповец отправить? — предложил я. — Он же без паспорта, скажу полиции — загребут, к мировому судье. Отсидит немножко, а потом его на родину вышлют. Вот и все. Где он сейчас болтается? Прямо сейчас и съезжу, пристава тамошнего озадачу, он городовых выделит.

— Нет, Иван Александрович, за заботу спасибо, но, негоже, чтобы я своего хахаля, пусть и бывшего, полиции сдала, — покачала головой Стешка. — Я уж сама все решу.

Я только пожал плечами — дескать, было бы предложено, хотя в душе обрадовался. Вот, только мне заморочек с бывшим карманником не хватало. Полицию-то я озадачу, и посадят, и этапируют Сидора Востротина, только, на хрена, моему другу Абрютину возвращение Сидорки-карманника? Возможно, что по ширмам шмонать ему искалеченные пальцы помешают, так пополнит количество нищих на паперти Череповецкого Воскресенского собора, а там и своих побирушек хватает. Или — а это еще хуже, начнет молодежь учить.

— И что ты с ним собираешься делать? — поинтересовался я.

— Я его на постой в Вязовскую лавру определила, — сообщила Степанида. — Квартирка, конечно, тесноватая — там человек двадцать живет, в двух комнатах, но лучше, чем под открытым небом. И недорого — пятьдесят копеек в месяц берут, а я за него четыре рубля отдала. Жить ему есть где, а там пусть сам думает — как оно дальше? Хочет — пусть милостыню просит, церквей в Питере много, и тряпки старые с бутылками битыми собирать сможет.

— Тряпки старые собирать работой не считается? — усмехнулся я, вспомнив, что Степанида рассказывала — мол, пристроила бы Сидорку хоть сторожем, а он кобенится — дескать, нельзя вору работать!

— Вот тут уж его дело, — достаточно жестко сказала Степанида. — Сказала — еще раз ко мне придешь, не только руки, так и ноги тебе сломают, ползать придется. Не тот человек Филимон Карпович, чтобы в квартире любовницы кто-то еще пребывал. И мне зачем лишние неприятности? Сидорку покалечат, еще и мне перепадет.

— Все-таки, ты уж меня прости, понять не могу — почему Филимон Карпович тебя не ревнует? — поинтересовался я. — Сама говорила, что знает, чем ты тут занимаешься? А ты женщина красивая.

— Ой, Иван Александрович, — с досадой вымолвила Степанида. Оглянувшись по сторонам — не слышит ли кто, наклонилась ко мне и шепотом сообщила: — Филимону Карповичу как баба я не нужна, но… Вроде как, полюбовница есть, положено так. Заезжает ко мне только чайку попить, пару раз друзей своих привозил. Я их тоже чаем поила, бутылочку коньяка держу, а между делом французские словечки вставляла, которые знаю. И так это, и по спинке Филимошу поглажу, и по плечику, в щечку поцелую. Как бы тишком похвалю — мол, какой ты неутомимый! Гости млеют, уважают моего мусорного князя, Филимон Карпович доволен. Тут, на Невском и рядышком с меня спроса нет, а на квартире я ни-ни… Ну, вы поняли?

Не так, чтобы все понял, только кое-что. Понял, что любовница, знающая французский, поднимает статус «мусорного князя» в глазах коллег. Не иначе, имеется какая-нибудь своя иерархия. Человек, выбившийся наверх кучи мусора решит, что дамочка и на самом деле образованная, а может, из благородных.

Впрочем, я уже об этом задумывался, а потом плюнул. Решил Филимон, что здесь можно, а там ни-ни, его выбор. А «мусорные» князья нужным и важным делом занимаются — организуют сбор вторсырья, и его переработку.

Ладно. Со Степанидой я поболтал, теперь можно и к делу переходить.

— Стеша, я ведь к тебе по службе пришел, — сообщил я.

— Так я и сама догадалась, — фыркнула Степанида. — Знаю, что графы попросту поболтать с девками не приходят.

— Кстати, о болтовне, — спросил я. — У тебя неприятностей не будет, что ты со следователем сидишь?

— А какие у меня могут быть неприятности? — удивилась Стешка. — Сижу я себе с кавалером, и сижу. А то, что кавалер меня в постель не повел, то наше дело. Не каждый раз разговор постелью заканчивается. И вас тут уже знают, известно, что вы только важными делами занимаетесь.

Догадываюсь, что в этот момент у меня физиономия выразила что-то такое, этакое, поэтому Степанида хихикнула:

— Тут не бордель, вам эта кофейня тоже репутацию не испортит. Степан, — кивнула девушка на хозяина, — знает, что мы с вами земляки. Так что, болтайте, не переживайте о ерунде. Но, все равно приятно, что беспокоитесь.

— Я бы с тобой с удовольствием поболтал, только боюсь, — сказал я. — Умная слишком.

— Чего это я умная?

— Ты мне начнешь что-нибудь из теории анархизма задвигать, а я буду сидеть и считать себя дураком. А мужчины, как ты знаешь, умных женщин боятся.

— Ну, Иван Александрович, скажете тоже… — зарделась Степанида. — Вы уж сегодня меня комплиментами осыпаете. И красивая я, и умная.

Вот-вот… Кажется, дозрела наша ягодка.

— Правду всегда говорить приятно, — хмыкнул я. — А еще — заплачу тебе два рубля просто за разговор, и десятку, если ты мне имя девушки назовешь, с которой итальянец шашни водил. Уверен, что знаешь. Девушка где-то тут обитает, на «поплавок» ходит. Уверен, что и ты итальянца видела.

— Итальянец, который намедни с Исаакиевского собора спрыгнул, да насмерть убился? — уточнила Степанида.

Интересно, а кто-то убивался не насмерть?

— Так был бы итальянец живой, на кой он мне нужен? — ответил я вопросом на вопрос. — Для живых итальянцев у нас министерство иностранных дел имеется, оно за них отвечает, пока живые. А вот, коли мертвый, так уж мне службу справлять приходится. Стеш…?

— А что вы узнать хотите?

— Откровенно-то говоря, сам толком не знаю, — вздохнул я. — Смерть — вроде и самоубийство, но какое-то оно странное. Мутное оно очень. Почему человек выбросился с Исаакиевского собора? Умереть захотел — выбери себе место поукромнее. Застрелись, в конце-то концов. Понятное дело, что у каждого самоубийства причины есть. Я сейчас эти причины и пытаюсь понять. А если женщина? Сама же знаешь, что если мужчина странно себя ведет, или странно умирает… Как там по-французски будет?

Знаю я, как это по-французски, но пусть Стешка еще разок почувствует себя умной. Мне не жалко.

— Шерше ля фам оно будет, — сообщила Степанида. Исподлобья посмотрев на меня, спросила: — А как вы узнали, что я с Карлушей знакома?

Что? И тут совпадение. Точно, индийский фильм. Правда, сам я кроме «Зиты и Гиты» ничего индийского не смотрел, но, наверное, это и незачем. Дед (не генерал, а директор школы) говорил, что если посмотрел один такой фильм, можно считать, что смотрел все. Я-то просто надеялся, что Степанида знает, с кем итальянец э-э… любовью занимался?

— Стефи, тут все очень просто, — принялся я врать. — Узнал, что у Карло была женщина, с которой он познакомился в «поплавке». Разумеется, я всех здешних посетительниц не знаю, но ты мне кажешься самой подходящей кандидатурой. Красивая, умная, хорошо одеваешься, а еще и по-французски разговариваешь. Может, ты вместе с ним и вино итальянское пила? Ты же не случайно именно его попросила?

— Да уж какой у меня французский, — отмахнулась Степанида. — Так, несколько слов узнала, поднахваталась. Для Филимона Карповича с друзьями сойдет, а чтобы поговорить с кем-то — то не смогу. А Карлуша сам по-русски хорошо говорил. Сказал, что мать у него русская княгиня, она и научила. Померла рано, когда ему только восемнадцать лет было. У родного отца еще и от первого брака дети, денег нет. Вот, он на службу пошел. А куда пойти? Много ли итальянцев русский язык знает? Потому-то его в посольство и взяли.

Матушка Карло — не просто русская, а княгиня? Тогда нужно следы искать.

— Вы о чем задумались, Иван Александрович? — вывела меня Стешка из тяжких дум.