— Что хоть, с господином… — заглянул я бумажку — дель Монте случилось?

— А вы газет не читаете? — с иронией поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Читаю, но в последние дни было не до газет, — признался я. — Все дела какие-то находятся.

Ага, дела. «Последнее дело Крепкогорского» пишем. Вот уж дела, так дела. Пришлось переделывать профессора Мориарти в отставного полковника Генерального штаба, обиженного, что ему не присвоили чин генерала.

— Вчера утром советник итальянского посольства граф Карло дель Монте покончил с собой, выбросившись со смотровой площадки Исаакиевского собора. В вечерних газетах небольшие заметки были, а в утренних — полные обзоры.

Ишь ты, со смотровой площадки. Сколько там? Саженей двадцать, не меньше? Сам спрыгнул или помогли?

— Самоубийство… — протянул я. — Это полиция такой вердикт вынесла или журналисты?

Придется теперь все газеты проштудировать. Иной раз репортеры замечает то, что не заметит взгляд постороннего.

— Увы, господин надворный советник, я знаю лишь то, о чем пишут в газетах, — развел руками Набоков, кивнув на аккуратную стопку газет, лежавшую на краю письменного стола. — Всю остальную информацию, включая причины самоубийства — если это действительно самоубийство, вам придется добывать самому. Вам приходилось расследовать убийства, замаскированные под самоубийство?

— Приходилось, — кивнул я, вспоминая бедную женщину, забеременевшую от какого-то мерзавца, и утопленную собственной свекровью. Впрочем, были и другие. Добавил:

— Мне как-то довелось расследовать самоубийство, которое выглядело словно убийство.

В подробности пускаться не стал. Захочет министр — спросит, а мне бы уже пора бежать. След стынет! Прав Казначеев — я сразу стойку делаю.

Но кое-что следует спросить.

— По вашему опыту — кто занимается гибелью секретаря посольства? Исакий, значит, Адмиралтейская часть?

— Дело такого уровня, как самоубийство дипломата, просто обязано быть на контроле градоначальника. Даже если это и на самом деле самоубийство, придется иметь дело с итальянским посольством. Стало быть, занимается Сыскная полиция. Но я направлю градоначальнику копию предписания, поэтому Сыскная полиция будет обязана вам помогать.

Сыскная полиция — это хорошо. Этих парней я уже знаю, попрошу, чтобы выделили толкового напарника. Повезет — так самого Казначеева выпрошу.

Я встал со стула, поклонился министру:

— Спасибо за информацию. Разрешите приступать к выполнению задания? Да, позвольте, я запрос посольства с собой возьму?

— Запрос должен остаться в канцелярии министерства, но вам подготовлено предписание, где все указано, — ответил министр, тоже вставая со своего места.

Провожая меня до двери, сообщил:

— Имейте в виду, что у государя какой-то собственный интерес к этому делу, но какой именно, он не сказал.

Любое дело судебному следователю следует начинать с осмотра места происшествия. Стало быть — отправлюсь осматривать Исаакиевский собор и прилегающие к нему места. Место.

Может, немножко «пофрондерствовать» и пройтись пешком до Исаакиевского собора? Тут и идти-то всего ничего, минут десять. Пока иду, мысли в порядок приведу.

Но, опять этот облис, который еще и ноблес. А еще крест святого Станислава на шее. В таком виде гулять по улицам — моветон. Посему, просто махнул по направлению к стоянке и ко мне сразу же подкатила одна из пролеток. Отметил про себя, что у извозчиков тоже некая очередь, согласно которой они выезжают развозить пассажиров.

Итак, итальянец совершил самоубийство, спрыгнув с Исаакиевского собора. Понятно, что не с купола, а с какой-то из смотровых площадок. Их, как я помню из путеводителей, две. В той жизни я так и не сподобился посетить с экскурсией «собор с библейским именем», а в этой тоже не было надобности, потому что семья Чернавских по воскресеньям и большим праздникам ходит в Преображенский собор. Каюсь — не в каждое воскресенье, но стараемся.

Извозчик довез меня к колоннам главного входа Исаакиевского собора. Или центрального?

— Так, дружище, — сунул я кучеру двугривенный, — держи задаток, подождешь меня здесь.

— Ваше высокоблагородие, тута нельзя, не мое место, — испугался мужик, поспешно убирая монетку в карман. — И городовой здешний гоняет. Вон, если увидит, враз орать примется.

— Скажешь, что ты в составе оперативно-следственной группы, а все вопросы к следователю, — буркнул я, выискивая глазами здешнего городового. Наверняка должен быть.

Вот, точно, прямо к нам и идет. Лычек отсюда не вижу, но не меньше старшего унтер-офицера. Неужели собирается наложить штраф за неправильную парковку? Сейчас узнаем.

Я улыбнулся и пошел навстречу. А городовой, узрев чиновника министерства юстиции, отчего-то резко остановился. Что, намылился развернуться и удрать? Правильный ход мысли у человека, понимаю. Юстиция — такая штука, с которой городовым лучше лишний раз не встречаться. А тут коллежский асессор, с шейным крестом. Начальство по определению. Я бы, на его месте, сделал крюк, чтобы не встретиться.

Вот и городовой решил улизнуть. Но поздно.

— И куда это мы убегаем, господин унтер-офицер? Я как раз хотел с вами пообщаться, — сварливым тоном старого дядюшки поинтересовался я, потом представился: — Следователь Чернавский.

— Здравия желаю, — уныло поприветствовал меня унтер, вскинув руку под козырек.

— А представляться кто будет? — ласково посмотрел я в глаза городового. — Я вам, господин старший унтер-офицер, должность и фамилию назвал, можно сказать, доложился, как ответственному над данной территорией.

— Старший городовой Петров! — уже более четко и уверенно доложил полицейский чин.

— Вот и отлично, — похвалил я унтера, пытаясь сделать некоторую оценку его качествам.

В меру крепок, с красивыми усами. Старший унтер, но медали «За безупречную службу» у него нет. Стало быть, прослужил меньше пяти лет. Зато на груди имеется «аннинская» медаль. Если точно — «Знак отличия ордена святой Анны». Не могу сказать, за что у городового медаль, но в армии их дают далеко не всем нижним чинам.

Как бы между прочим поправил эфес собственной шпаги с «клюквой», потом спросил:

— Звать-то вас как, старший городовой? Имя и отчество?

— Иван Петрович, — растерялся тот.

А я, чтобы окончательно добить человека, протянул ему руку и сказал:

— А меня звать Иваном Александровичем.

Удивленный городовой ухватил мою ладонь аж двумя руками и даже потряс.

— Иван Петрович, догадываешься, зачем сюда следователь приехал? — задал я первый вопрос, а потом, почти без паузы, и второй: — Когда самоубийство случилось, сам дежурил или сменщик?

— Так какой у меня сменщик? Я тут, почитай, денно и нощно, даже в праздники иной раз выходить приходится, — вздохнул Петров. — Давно прошу господина пристава помощника, а он одно твердит — дескать, место тут у тебя спокойное, служи. Иначе, дескать, переведет меня на Сенной рынок, стану там воришек ловить.

Я покивал, демонстрируя сочувствие — нехватка средств, недостаток кадров. Все, как всегда. Поинтересовался:

— Сам видел, как человек упал?

— Сам все видел, своими глазами, — ответил старший городовой и показал мне куда-то вдаль. — Я вот, ваше высокоблагородие, тамотка вот стоял, вверх глянул — а он летит. Я побежал, а уж чего и бежать-то было? Шмякнулся он, итальянец-то этот, кровь в разные стороны брызнула.

— Пойдем, Иван Петрович, покажешь, где ты стоял, и куда тело упало, — осторожно потянул я старшего городового за рукав.

Мы с Петровым перешли Адмиралтейский проспект, отошли к Александровскому саду, с краю которого имелось некое деревянное строение. Запашок от него, конечно, есть, но в пределах разумного.

Иван Петрович, слегка смутившись, сообщил:

— Я, ваше высокоблагородие, сюда по малой нужде зашел, а как вышел, пошел к своему посту — мне велено вокруг Исакия ходить, а еще до Малой Морской, а там уже не мой пост, а Яшки Светлова… Виноват, городового Светлова. Нам еще приказано время от времени на другие участки заходить, глянуть — как там сосед? Яшка-то иной раз ленится на мой участок заходить, ну да ладно, он еще молодой, не обуркался… А вот старший городовой Онищенко, у которого весь Александровский сад, все время ко мне подходит, посматривает.