Ежели, служебные, это один разговор. И уголовной статьей попахивает. А какие еще бумаги у меня есть? Письма из Череповца от Абрютина или Лентовской? Так там ничего секретного нет.

Махнув рукой, предложил:

— Мария, давай-ка излагай по порядку. Начни с того — вот, пришла ты к отцу с матерью, поздоровалась, сынишку расцеловала, потом погулять пошла. Наверняка Мишу с собой взяла?

— Как же без Мишеньки? Целую неделю мальчонку не видела, соскучилась. И он ко мне сразу подбежал, уткнулся, обниматься полез, целовать начал… Я же ему гостинцев принесла — пряников, а еще барышня — которая ваша родная сестрица, а не моя барышня, — уточнила горничная, — Мишеньке моему штаны новые купила, сапожки хромовые, две рубашки, а еще деревянную лошадку на колесиках. Он страсть, как лошадке обрадовался. И как же Анна Игнатьевна догадалась, что Мишке лошадка нужна?

— У Анны Игнатьевны свой младший братец имеется, Петькой зовут, — пояснил я. — Он, конечно, Миши постарше, но Анна помнит, в какие игрушки мальчишки играют.

У Маши от удивления открылся рот. Помотав головой, девушка спросила:

— У Анны Игнатьевны младший брат есть?

— Ага, есть, — кивнул я. — Кажется, восемь лет парню, уже в школе грамоты учится. Но он в Череповце живет, со своими родителями. Еще у Анны Игнатьевны сестренка есть, тоже Анна Игнатьевна. Мы с этой Анной ей крестными родителями доводимся.

Увидев, что горничная окончательно заморочилась, я отмахнулся:

— Маша, не обращай внимания. Ты же сама знаешь, у нас тут сложные семейные отношения. Сами запутались, кто кому кем приходится.

— Так я уже поняла, что сложные, — хмыкнула горничная, а потом пригорюнилась: — Ох, Иван Александрович, как же тяжко, ежели собственный сын тебя не мамкой, а Машей зовет…

Об этом я уже слышал, и не раз, сочувствую, но все равно помочь не смогу. Говорить, что со временем все рассосется и образуется, смысла не вижу. Уже говорено о том, переговорено. И мне сейчас интереснее другое. Теряя терпение, спросил:

— С Константином встретились? Или он нынче не пришел?

— Мишенька сразу новые сапожки напялил, как тут откажешь? А как мы из дома вышли, кавалер сразу и появился. Верно, караулил меня. И спрашивает — а не сходить ли нам мороженого поесть? Я говорю — осень уже, холодно, какое мороженое? А Мишка — хочу! Пыталась уговорить — простынешь, закашляешь, рассопливеешь, батька с мамкой меня ругать из-за тебя станут, но куда там. Вот, пошли мы в кафе. Константин мороженого для Мишки заказал, орешков в сахаре, мне какао сладкое, а себе рюмочку коньяка. Стал меня снова расспрашивать — как и что? Я говорю — в дела господские не вникаю, живут хорошо, дружно, прислугу не обижают, а что еще-то? А вы лучше меня напрямую спросите — что знать хотите? А он меня и спрашивает — а не хочешь ли ты, Мария, денег подзаработать?

Мария лукаво на меня посмотрела, потом продолжила:

— Так-то бы я сразу разговор прекратила, да и ушла, но вы же меня просили, чтобы узнала — что ему надо? Говорю — мол, а кто же денег заработать не хочет? Я девушка бедная, лишняя копейка не помешает. Только, супротив господ не пойду, а уж коли на кражу подбивать станете — я сразу городового позову. Я ведь у невестки товарища министра служу, да и супруг у нее следователь по важнейшим делам — тоже шишка большая.

— Ага, — поддакнул я. — Шишка на ровном месте.

— Ой, Иван Александрович, вы уж простите, вырвалось, — принялась извиняться Маша. — Я ведь не хотела говорить, что я вам службой обязана, и прочее. А шишка — так вроде, и звучит хорошо.

Чего уж там обижаться. Пусть буду шишкой, хотя подчиненных у меня нет.

— Ладно, проехали, — отмахнулся я.

— Куда проехали? — не поняла горничная.

— Семеро, на одном колесе, — вздохнул я.

Правильнее-то было говорить не куда, а кто, но это неважно. В деревне у деда так говорили.

— Досказывай, что там дальше? — попросил я.

Маша сделала небольшую паузу. Видимо, пыталась понять — куда же проехали? Но повела рассказ дальше:

— А дальше он говорит — ни на какую кражу я тебя подбивать не стану, дураков нет, чтобы из квартиры Чернавских хотя бы копейку красть. Ты, Мария, принеси мне бумаги хозяина своего, Чернавского-младшего. Я тебе за каждый листочек семишник стану платить. Листочек бумаги взять — это не кража. Возьмешь, никто не заметит.

Чисто формально — это тоже кража. Другое дело, что никто не станет считать кражей макулатуру, которая ничего не стоит. А тут семишник, по нынешнему — две копейки.

Стоп. Как это ничего не стоит? Это же не просто черновик, это материальная культура эпохи Александра Миротворца, предтечи Серебряного века. Творческое наследие Артамонова-Максимова, оказавшего некое влияние на умы русского общества. Что, разве не оказал? Лет через сто выкупит какой-нибудь нефтяной магнат листочки у потомков нашей прислуги, передаст в Институт русской литературы, получит за это от министра культуры благодарственное письмо в красивой рамке, а филологи опубликуют наброски в очередном томе «Литературного наследия». Зря что ли народ кандидатские да докторские защищает?

Нет уж, лучше в печку, на растопку, чтобы ученые не мучились с дешифровкой моих каракуль. Нехай язык этрусков расшифровывают, больше пользы.

— Тут я совсем дурочкой прикинулась, — затараторила Маша, — говорю — так у господ-то чистой бумаги навалом, но, с чего бы по две копейки платить, если пачка фунтовая двугривенный стоит? Я ж не один раз в лавку для хозяев ходила, цены знаю. Пойдите, да в лавке возьмите. А он — чистые листы мне не нужно, а нужны те, которые исписаны. А я говорю — так те бумаги, которые по службе, они у Ивана Александровича на службе лежат, за них и под суд пойти можно. И он никогда служебные бумаги в дом не носит. А Константин мне — не те бумаги, которые по службе, про кражи да про убийства, а те, на которых хозяин рассказы пишет. Я говорю — мол, хозяин свои рассказы про сыщиков да про девочку в чудном городе только набрасывает, а потом их барышни, либо молодая барыня, набело переписывают, свои собственные слова вставляют. Слышала я как-то, как они сочиняют — дым коромыслом и так иной спорят, что страшно. Иной раз думаю — не подрались бы! Но побожусь, что Константину про то не сказала, не его это дело, — заверила горничная.

— Да ну⁈ — обалдел я. — Неужели так страшно?

Хотя, чего бы не страшно? Помню, как офицер, наслушавшийся в карете наши с Анькой разговоры, не вник в сущность творческого процесса, а просто решил сбежать.

— Ну, нынче-то не так страшно, привыкла, — призналась Маша. — А поперву, страшновато было. Елена Георгиевна да моя барышня с вами не шибко спорят, а вот коли Анна Игнатьевна с вами языками зацепится, хоть под стол лезь! Уж как вы друг дружку не обзываете! Уже потом поняла, что вы с Анной Игнатьевной ссоритесь-то не всерьез, а любя. Пусть у вас и отцы разные, но брат с сестрой, это и есть брат с сестрой. А иной раз мне кажется, что вы Анне Игнатьевне отцом доводитесь, только не признаетесь. Ну, как у нас с Мишкой. Были бы вы постарше лет на десять, точно бы посчитала.

— Маша, ты меня можешь хоть дедом Анны Игнатьевны считать, мне не жалко, — вздохнул я, устав от словесного потока. — Давай ближе к делу.

— Ой, простите, — повинилась горничная. — Я Константину-то говорю — черновики хозяин комкает, да в мусорную корзинку бросает, потом я их кухарке отдаю, она ими печку растапливает.

Здесь Маша не совсем права. Что-то я и на самом деле комкаю, а что-то девчонки утаскивают. Это у меня привычка делать записи на одной стороне листа, но Анька ругается, мол, нечего зря бумагу переводить, экономить надо, следует под черновики обе стороны задействовать. Впрочем, это детали.

Маша, между тем, продолжила:

— Константин сказал, что ему бумаги нужны, которые рукой самого Чернавского написаны. Ну, вашей то есть. Дескать — из корзинки их себе забирай, и ему приноси. А он, как обещал, семишник даст… Спросила — зачем, дескать, а он отмахнулся — нужны, а для чего, не твоего ума дела. Я даже и приобиделась малость. Нет бы сказать, а то получается, что я совсем дура? Дура, конечно, но не совсем. Была бы умная, с Яшкой бы не спуталась, и в подоле не принесла.