Разве я Николаю Ивановичу такое слово говорил? Не упомню. Возможно, использовал этот термин в каком-то из рассказов. Впрочем, это неважно. Важно, что в данный момент я получал нагоняй. Мягкий, конечно, но все равно неприятно.

— А здесь какая-то самодеятельность, — фыркнул полковник. — И почему вы сразу не доложили, когда горничная сказала? Почему вы ждали почти две недели?

— Николай Иванович, не судите строго, — вздохнул я. — А какой смысл был докладывать раньше времени? Сей Константин мог оказаться кем угодно — хоть журналистом, хоть представителем издательства. Или доверенным лицом графа Толстого, который желает накопать что-то против моего отца. В конце концов, он мог быть даже начинающим писателем, который собирается модный сюжет уловить. О том, где он живет, кем служит, я сам узнал только позавчера. И по этому господину работали профессионалы.

В субботу я сочетал приятное с полезным. Во-первых, опять выступал в роли крестного отца, став восприемником четвертого сына губернского секретаря Казначеева. И лобанчик преподнес, и набор серебряных ложечек, и супругу Александра Алексеевича расцеловал, и пирогов поел. А еще — целый час беседовал с Ефимом Казначеевым, сыном отставного боцманмата. Парень мне очень понравился. Пожалуй, когда подрастет, станет кандидатом для поступления в Полицейскую академию.

Во-вторых, получил краткий доклад о том, что Константин, жаждущий получить мои каракули, является чиновником Первой экспедиции Департамента внешних сношений Министерства иностранных дел, титулярным советником Петром Сергеевичем Неулыбиным.

Агенты Сыскной полиции, взявшие под наблюдение псевдоухажера нашей горничной, довели его до собственного дома, потом дождались, когда «Константин», сменивший обличье франтоватого конторщика на мундир скромного чиновника, выйдет, и отправится на службу.

Сыскная полиция вообще могла ограничиться проверкой учетных книг полицейского участка, или беседой с дворником. Но они сделали и то, и это. Добросовестные парни, ничего не скажешь.

— Хорошо, в субботу вы все узнали, а почему сразу записочку не прислали? — продолжал докапываться Наволоцкий. — Мы бы с вами в воскресенье и встретились.

Я только виновато пожал плечами. Потому и не прислал записочку в субботу, чтобы на воскресение встреч не назначать. У меня на мой единственный выходной имелись другие планы. Правда, их пришлось менять. Я-то собирался погулять с любимой женой, но явилась Анька и сообщила, что ей срочно понадобился партнер для танцев. Дескать, а вдруг во дворце какой-нибудь бал, а она танцевать не умеет? Полину-то, худо-бедно, танцам в гимназии учат, а она? А с кем ей еще учиться? Папа Саша заперся в кабинете, а Кузьма не подходит.

В результате, под аккомпанемент Леночки, мы разучивали с Анной вальс — один-единственный танец, который я умел танцевать да и то, благодаря Лене, которая натаскала меня накануне свадьбы. Анька у нас умница, все схватывает на лету. Дальше я собирался удрать — пусть с Полиной фигуры разучивает, к деду едет — авось, развлечется, но тут принесло маменьку, заявившую, что Анну следует обучить еще и польке. Дескать — при дворе, кроме вальса, иные танцы существуют. А то, что Иван не умеет — ничего страшного, заодно и научится. Вдруг пригодится? Не уверен.

Один знакомый давно советует научиться играть в преферанс — мол, стимулирует мозговую деятельность, особенно, когда в закрытом помещении сидишь.

А вот дальше было совсем плохо. Я танцевал польку с Аней, потом с Леночкой (маменька сидела за роялем), с Полиной, с маменькой. В конечном итоге, мне уже на прогулку идти не хотелось. Еще пожалел, что в субботу записочку Наволоцкому не послал. А женщины сообщили, что это только начало, и будем учиться дальше. На польку положили неделю. Вот, ее освоим, перейдем к мазурке и полонезу. Танцор из меня так себе получается, но не опозорюсь, даме ноги не отдавлю, уже хорошо.

Так что, сегодня у меня ныли ноги, но господину полковнику о своих бедах рассказывать не стал. С ним только служебные дела обсуждаем.

— Скажите, у вас есть версия — зачем я нужен Первой экспедиции Департамента внешних сношений? — поинтересовался я у Наволоцкого. — На кой-леший им мои черновые записи? Или это частная инициатива Неулыбина? Сомневаюсь, что он собиратель автографов.

— Вряд ли ваши черновики нужны Министерству иностранных дел, — покачал головой Наволоцкий. — А даже если и предположить, что для чего-то они нужны (боюсь даже и предположить, для чего!), то обратились бы либо к министру юстиции, либо к вам напрямую. Получается, инициатива Неулыбина. Вопрос — зачем ему это? Титулярный советник — не та фигура, чтобы играть в серьезную игру против вас. На ваш уровень, не меньше статского советника нужно, а то и действительного.

Ага, а то я сам-то не догадался, что за титуляром кто-то стоит. И не такое у него жалованье, чтобы деньгами раскидываться — горничных мороженым кормить, плату за исписанные бумажки предлагать.

— Попробуете ответить? — поинтересовался я.

— Попробуем, разумеется, — кивнул Наволоцкий, и предложил: — А вы сами-то не хотите через своего э-э… родственника узнать? Ну, хотя бы — что это за человек, титулярный советник Неулыбин? Чем он в департаменте занимается? Конечно, департаменты у них разные, но министерство-то небольшое, какие-то общие сведения господин Онцифиров может дать.

— Думал о том, — кивнул я. — Даже собирался Андрею Васильевичу встречу назначить, но опасаюсь — вдруг в Министерстве иностранных дел круговая порука? Предположим — спрошу, а директор департамента чиновника этого к себе вызовет, спросит — что ты такое натворил, ежели следователь интересуется? Да и с вами вначале хотел все обсудить.

— Тоже правильно, — согласился Наволоцкий. — Онцифиров может и за честь мундира постоять, кто его знает? Если что-то серьезное, так спугнем раньше времени.

— Наверное, разумнее сделать так, — принялся я излагать свое предложение. — Я передаю горничной черновики, она отдает их Неулыбину, а там посмотрим — куда он с ними побежит. Точнее — к кому. Узнаем, тогда и станем действовать. Муторное, конечно, это дело, но я другого способа пока не вижу. Задерживать Неулыбина не за что, а и задержим, так выкрутится.

— Пожалуй, что и я ничего предложить не смогу, — кивнул Николай Иванович. — Меня заранее известите, когда горничная черновики понесет, чтобы я своих людей к Неулыбину приставил. Впрочем… — призадумался полковник гвардии. — Чего тянуть? Сегодня же и приставлю. Посадим титуляра под колпак, установим все его связи, а там покумекаем, что к чему.

Господин полковник посмотрел на меня, спрашивая взглядом — дескать, у вас все? Но у меня не все.

— Николай Иванович, вы ведь наверняка знаете, каким делом я нынче занят? — поинтересовался я.

— Увы, — покачал головой Наволоцкий. — Вы же не мой подчиненный, а министр юстиции или ваш прокурор мне докладывать не станут. И государь, ежели что-то напрямую надворному советнику Чернавскому прикажет, тоже не сообщит.

Ну, не докладывают Наволоцкому, так и ладно. Я и сам скажу. Грифа секретности на деле нет, о нем каждый репортер знает.

— Я сейчас занимаюсь самоубийством итальянского подданного, графа Карло дель Монте. Узнал, что матерью итальянца является русская княгиня. Пытался выяснить — что за княгиня такая, которая за итальянского графа замуж вышла, но, так и не узнал.

Мне ж любопытно, в чем же интерес государя к этому делу, а у кого спросить, я не знаю. К родителям подкатывался, они тоже не помнят.

А вот Наволоцкий, похоже, ответ на вопрос знает.

— Иван Александрович, тебе что-нибудь говорит фамилия Мещерские? Князья, кстати, Рюриковичи.

А кто у нас из князей не Рюриковичи? Разве что те, которые Гедиминовичи. Или Геловани.

— Мещерская? — призадумался я. — Знаю о князе Мещерском — он журнал «Гражданин» издает. Иной раз читаю.

Вру. Пытался как-то читать, но ничего интересного, за исключением собственных антианглийских очерков, не нашел.