Поедем мы с ней вдвоем, а наши барышни пусть себе какое-нибудь дело отыщут. Учебники почитают, рассказ о Крепкогорском перепишут. В общем, найдут занятие. Дом супруга оставила на свекровь, та обещала, что за время нашего отсутствия ничего не случится, и Аньку на кухню не пустят.

Да, у нас презабавная ситуация, когда хозяйкой в доме является невестка, но коли женщин это устраивает, так ради бога.

Одевшись по погоде — я в крылатке (теплая, а еще под ней не видны мои петлицы, а шейный крест я снял, так что сойду и за титулярного советника), а Леночка в осеннем пальто.

Я опять залюбовался своей Леночкой — само воплощение красоты и элегантности. Сезанну бы с нее картины писать, а скульпторам — скульптуры ваять.

Маршрут от Васильевского отпадал, потому что вначале нужно на 11 линию добираться. Летний сад от нас недалеко — двадцать минут пешком, на извозчике еще быстрее. Вопрос — куда ехать? До Калинкина моста или до Крестовского острова? Калинкин мост у меня ассоциировался с венерической лечебницей. Почему, кстати? Ах да, из-за Саши Черного.

Если не ошибаюсь, то там и в моем времени располагается венерическая больница? А стихотворение, если вспомню его полностью, надо будет Аньке рассказать. Как раз для студентки-медички. Нет, вспоминать не стану. Прочту, а сестренка возьмет, да и обидится. Нет, в вендиспансер не желаю. И даже близко к нему не хочется подходить.

Получается, поплывем (то есть пойдем) на Крестовский остров. В моей реальности прокатились бы подземным транспортом. Неподалеку от нашего дома станция метро Чернышевского, вошли, сели, а там станция Крестовский остров. Маршрут не помню, но глянуть схему, вот и все[12].

Но здесь придется осваивать традиционные для этого времени виды транспорта. Будем считать, что я историк, «засланный» в прошлое. «Засланец», блин.

Мы дошли пешочком до Летнего сада, а там пересели на крошечный пароходик, на борту которого красовалась надпись «Общество Финляндского легкаго пароходства», а ниже номер «12». На кораблик следовало пройти через ржавый турникет, по деревянному трапу. В начале трапа нас встречал сосредоточенный молодой человек лет тринадцати-четырнадцати на вид, в добротных кожаных сапогах, короткой куртке и штанах, вымазанных не то мазутом, не то дегтем. А на голове у него кожаная фуражка с низкой тульей. Забавно. А ведь считается, что это «жириновка».

Парнишка (юнга или кто он тут?) взымал с желающих прокатиться плату — по пять копеек с носа и выдавал твердые картонные билетики с синей печатью.

— Возьму на память, — сказала Лена, прибирая билетики в сумочку.

Мы с ней решили оформить семейный альбом, в который станем вклеивать не только фотографии, но и разные памятные бумажные вещички, вроде приглашений в императорский дворец, и прочее. Бог даст, в старости станем листать этот альбом, и вспоминать первый год нашей семейной жизни.

Пароходик напоминал большую лодку с надставленными бортами, с трубой и рубкой. Где-то внизу прячется машинное отделение. Разумеется, никаких кают здесь нет, но ладно, что имеется навес на случай дождя.

Заплатив десять копеек за двоих, заняли место на носу. Я бы уселся на корме, там не так дует, но Лена уверенно сказала, что дуть-то дует, но зато меньше шансов выпачкать одежду сажей, ежели попадем под дым, который выпускает пароходная труба. Спорить не стал — у супруги опыта больше, потому что она, в отличие от меня, на пароходах каталась чаще. Мой опыт сводился лишь к поездке на прогулочном пароходе Череповецкого городского головы, но подробности нашего короткого плавания сводились к воспоминаниям о мели, на которую посудину посадили два напившихся свата.

Капитан (или рулевой?) орет в жестяную трубу команды: «Стоп машина!»; «Малый ход!»; «Ход полный!»; «Принять вправо!».

Пароходик тащился медленно, лавируя между барками, гружеными дровами и песком, булыжниками или просто пустыми. Время от времени он делал остановки — причаливал к деревянным мосткам, а мальчишка-юнга ловко набрасывал толстую веревку (пусть мореманы меня поправят, ежели это канат) выступавшему из земли бревну. Народу было не так и много, но все равно, кто-то сходил, кто-то выходил на каждом причале. Чем-то мне наша поездка напомнила плавание на дачу, расположенную на берегу реки, на старом кораблике МО («москвич озерный")[13], а в просторечие именуемый 'калошей», которая шла со скоростью старой черепахи, а еще и останавливалась у каждого столба. Ладно, причала. Но советская «калоша» так не дымила, и не издавала рева, от которого содрогалась вся палуба.

Я призадумался — как же «Легкое пароходство» получает прибыль, если так мало пассажиров, потом дошло, что основной поток перевозок приходится на май–сентябрь, когда жители столицы уезжают на дачи. Вот в это время, наверное, на палубе не протолкнуться. А сейчас так, пароходик «добивает» навигацию, а скоро встанет на зимнюю стоянку.

Леночка любовалась открывающемся пейзажем — чахлые березки, крестьянские домишки, а я раздумывал о закончившемся деле. Завтра напишу рапорт на имя министра, перешлю с курьером господину Набокову, пусть тот государю докладывает.

Поначалу собирался написать, что итальянский дипломат покончил с собой из-за несчастной любви, опустив подробности, но решил не врать. Напишу все, как есть. И про любовь, и про жребий, согласно которого муж и любовник (а можно ли назвать Карло дель Монте любовником?) предоставили выбор слепому случаю, а не самой женщине. Мое дело маленькое — провести расследование, а уж пусть государь сам решает, считать ли «жеребьевку» дуэлью или нет. Была бы классическая дуэль, на которой Челышков и дель Монте стрелялись из пистолетов, то победителя бы потащили в суд присяжных и получил бы он… А ничего бы он не получил, потому что присяжные бы оправдали обманутого мужа. Или не обманутого, но все равно бы его оправдали.

Но о чем-то в этой истории я забыл… Точно, я забыл о колечке, найденном в жилетном кармане самоубийцы. Я поначалу думал, что колечко своему возлюбленному подарила мадам Челышкова, хотел ее об этом спросить, но кольцо совсем новенькое и дешевое. Муж бы такое не стал покупать, несолидно. Скорее всего, его приобрел сам Карло. Дешевенькое, так у него и денег нет. Пожалуй, отправлю-ка я колечко с курьером, анонимно, а Вера Владимировна сама догадается, чей подарок. Пусть ей останется память. Авось, со временем, если все не забудется, так хоть сгладится. И станут Челышковы жить долго и счастливо.

Еще нужно с любителем автографов — титулярным советником Неулыбиным разобраться. Есть у меня кое-какие идеи, но этого мало. Ну, Наволоцкий займется.

Первая остановка нашего кораблика была на Выборгской стороне, потом на Аптекарском острове, а дальше шли Старая и Новые деревни. То, что это именно деревни (с маленькой буквы) я понял из вывесок.

Желающих ехать на пароходике, как я уже говорил, было немного, но они все-таки были. А в Старой деревне на пароходик загрузили… корову. Пеструю, с длинными рогами.

Наш капитан — он же рулевой, не воспротивился новому пассажиру, только сказал, что ежели скотина наложит кучу, так хозяйка сама за ней будет убирать. Как я полагаю, перевозка животных проходила за отдельную плату.

Бедная буренка подниматься на борт не хотела, упиралась, упиралась и жалобно мычала. Чтобы ввести скотину по трапу, понадобились усилия не только хозяйки — дородной чухонки в темной юбке и меховой жилетке, но и нашего юнги. Хозяйка тянула животинку за веревку, наброшенную на рога, а паренек подталкивал ее в зад. И тот и другой обзывали корову разными бранными словами на угро-финском, из которых я разобрал лишь одно — перкеле. Сатана, если не ошибаюсь.