Жар хреначил невыносимый, я тут же начал хватать ртом воздух. И это при том, что пока ещё в парную не заходил, стоял в предбаннике. Воздух, к слову, был плотный, влажный, он обжигал ноздри изнутри.

— Хороша банька, а? — с гордостью сказал Сенька, будто самолично её сложил. — С полудня топится. Первый жар, самый пользительный!

— Угу, — выдохнул я, стараясь поглощать воздух небольшими порциями. — Пользительный. Точнее не скажешь.

Первый жар? То есть самое начало. А что будет со вторым? Я тут кони двину?

— Барин, да что ж вы стоите, давайте помогу раздеться, — начал суетиться Сенька.

Он прикрыл дверь парной обратно, ухватил меня за рубаху, принялся форменным образом сдирать её.

— Сказал же, сам! — рявкнул я на слугу, попутно отбиваясь обеими руками.

Сенька насупился, отступил в сторону. Нет, с этим раздеванием и одеванием надо что-то решать. Я человек старой закалки, по мне, когда один мужик тянет со второго портки — это какая-то хреновая история. Даже при том, что тут так заведено.

Разделся, оставил одежду на лавке и, пригнувшись, чтоб не приложиться темечком о притолоку, шагнул в парную. Босые ноги обожгло о доски пола. Не сильно, но ощутимо. Я зашипел, в два прыжка оказался возле лавки, плюхнулся на неё голым задом. Тут же подскочил на месте и натурально взвыл в голос.

— Барин, да вы чего⁈ — Сенька метнулся ко мне, схватил распаренный веник и принялся активно совать его под мой зад. — Надо веничек подложить. Иначе беда может приключиться. На полоке-то оно не так горячо будет.

— На полоке мне будет не горячо, а дурно, согласен, — буркнул я, осторожно устраиваясь на берёзовых ветках.

Примечательно, что сам Арсений раздеваться не торопился. Снял только рубаху, штаны оставил. Субординация, чтоб её.

Ладно. Сижу. Потею. Привыкаю.

Надо признать, минут через пять, когда первый шок прошёл, стало даже недурно. Тело, измученное долгой дорогой и обильными возлияниями, потихоньку отпускало. Мышцы расслабились. Похмелье, до сих пор гнездившееся где-то в затылке, выпаривалось наружу вместе с потом.

Я прикрыл глаза и впервые за этот бесконечный день позволил себе просто расслабиться.

— Барин, принесу квасу, — сообщил мне Сенька и выскользнул из парной.

Минут через пять дверь снова скрипнула.

Я, как сидел с закрытыми глазами, так и не шевельнулся. Решил, Сенька принёс квас.

— Слушай, — лениво сказал вслух. — А в общем-то всё достаточно неплохо.

В ответ раздалось хихиканье. Женское.

Я открыл глаза, искренне считая, что от жара у меня начались слуховые галлюцинации.

Посреди парной стояла девка. И девка, в отличие от трактирной гренадёрши Глашки, была вполне себе ничего. Молодая, крепкая, румяная, с толстой русой косой. Стояла и смотрела на меня. Взгляд у неё, надо сказать, был ни разу не двусмысленный. В нём отчётливо читался деловой интерес.

А главное — на девке не было ровным счётом ничего.

— Аркадий Петрович, — промурлыкала она, оглаживая себя ладонями по бёдрам. — Соскучились, поди, по Марусе-то? Я заждалася. Вы, как уехали, все глазоньки проплакала. Кажный день вас вспоминала.

Мозг, охреневший в первые несколько секунд, наконец включился в активную работу и начал оценивать ситуацию. А она, эта ситуация, прямо скажем, нестандартная.

Передо мной стоит голая девка и явно рассчитывает на продолжение. Двадцатилетний Аркашка, надо полагать, в таком раскладе не увидел бы ровным счётом никакой проблемы. А вот я, человек, которому внутри сильно за полтинник, разглядел сразу несколько.

Во-первых, конкретно в данный момент устал как собака и хотел одного — жрать, спать, забыться хотя бы до утра. Чего я точно не хотел, так это подвигов на любовном поприще. Во-вторых, эта Маруся была мне решительно никем — я её впервые в жизни вижу. Дурную привычку развлекаться с незнакомыми женщинами бросил ещё лет двадцать назад, когда женился. Ибо от чужих женщин особого кайфа нет, только одни проблемы.

А в-третьих, и это главное, где-то в голове настойчиво билась трезвая мысль: связь с дворовой девкой — это последнее, что мне сейчас нужно. У меня и без того забот полон рот. Не хватало ещё обрасти в этом веке привязанностями, обязательствами и, чего доброго, потомством. Незаконнорождённым. Пока к такому повороту я не готов. Того и гляди с папенькой по миру пойдём, какие к чертовой матери дети.

Всё это я осознал секунды за три. Но Маруся расценила моё молчание по-своему.

— Замёрзли, барин? — участливо спросила она, напрочь игнорируя тот факт, что температура в парной зашкаливает, затем шагнула ближе. — Дык сейчас же согрею.

— Не надо! — Я выставил перед собой ладонь. — Стой, где стоишь. Замри.

Маруся замерла. Но ненадолго. И, что характерно, поняла команду ровно наоборот.

— Ой, да что вы застеснялись-то, — засмеялась она и двинула прямо ко мне. — Будто впервой. Отвыкли, поди, в своём Петербурге от женской ласки. Да вы не пужайтесь, я тихонечко пришла. Никто и не видал.

— Маруся. — Я машинально подался назад, зад съехал с веника. Зашипел, вскочил на ноги, веником же и прикрылся. Просто смотрела девка исключительно в одно место, и оно, это место, точно не было глазами. — Маруся, послушай меня внимательно. Иди. Домой.

Говорил с девицей пока ещё спокойно, даже вежливо. По идее, мог бы и прикрикнуть, но мама с папой не так воспитывали.

— Дык я дома. Куды ж мне идти? — резонно возразила девка, а потом сделала ещё шаг.

Теперь мы с ней оказались едва ли не нос к носу. Или грудь к груди, если совсем уж откровенно. Тем более что у Маруси была такая грудь…

В этот момент дверь распахнулась.

— Барин, квасу принё… — Сенька застыл на пороге со жбаном в руках. Обвёл взглядом мизансцену: меня, с веником возле самого интересного места, и голую Марусю. Лицо его расплылось в широчайшей, донельзя довольной улыбке. — О! А вы ужо! Ну, я тогда пойду, не буду мешать… Покараулю.

— Стоять! — рявкнул я так, что Марусина грудь испуганно подпрыгнула вверх, гадским образом привлекая внимание. — Никуда ты не пойдёшь. Стой здесь.

Сенька растерянно замер в дверях. На его лице читалось глубочайшее недоумение. По всем законам мироздания барин должен был вышвырнуть слугу за дверь, а не удерживать его при живой-то и совершенно голой Марусе.

— Аркадий Петрович… — осторожно начал он. — Может… это… я не понял. Вам Марусю сменить? Так есть Дашка ещё, Дашка тоже…

— Не надо Дашку! — Час от часу не легче. У них тут, оказывается, целый штат. — Никого не надо!

Маруся, воспользовавшись тем, что я отвлёкся на Сеньку, предприняла решительный манёвр — рванула ко мне с явным намерением взять барина штурмом. Упоминание какой-то Дашки вывело девицу из себя. В том смысле, что маячила перспектива замены, а Маруся меняться ни с кем не хотела. Числиться любовницей барчука, видать, здесь престижно.

Дальше события понеслись со скоростью телеги, которая на всех парах летит с горки вниз.

Я, спасаясь от Марусиной груди, которая вот-вот могла прижаться к моему телу, отшатнулся вбок и снёс кадку с холодной водой. Кадка опрокинулась. Вода хлынула на пол. Маруся, не ожидавшая такой подставы, поскользнулась на мокрых досках, взвизгнула и, взмахнув руками, полетела прямиком на Сеньку. Спиной.

Сенька, всё ещё стоявший в дверях со жбаном, принять на грудь визжащую голую девку оказался не готов. Жбан взлетел в воздух, описал красивую дугу и обрушился сверху на обоих. Слуга с Марусей рухнули в предбанник — она сверху, он снизу, оба в квасе.

— Ах ты ж! Пусти! — вопила Маруся, барахтаясь на Арсении.

— Дык на кой ляд ты мне нужна⁈ Слазь, дура! — сипел откуда-то из-под Марусиных прелестей Сенька.

Я один, как идиот, стоял посреди парной. Голый, мокрый, с прилипшим к заднице берёзовым листом. Смотрел на эту барахтающуюся, вопящую, облитую квасом кучу и думал: за один день две девки норовили посягнуть на мою барскую честь. Обе в итоге оказались на полу в Сенькиных объятиях. Интересная закономерность. Первая хоть была одета, а тут сразу полная обнажёнка. Растём, ё-моё.