Ну конечно. Кто бы сомневался. Было бы странно, если бы Аркашка хоть в чём-то оказался приличным человеком.

Наум при этих словах даже не шелохнулся. Только глянул на Сеньку так, что тот сразу вспомнил о каком-то неотложном деле в углу кухни.

Доел я всё, до последней крупинки. Потом протянул миску денщику.

— А добавки можно?

Наум посмотрел в пустую миску с абсолютно невозмутимым лицом. Молча взял её и навалил ещё каши. Поставил передо мной. Масла на этот раз положил вдвое больше.

— Батюшка ваш тоже по первости носом крутил, — вдруг сказал он, глядя куда-то в окно. — Как только служить пошел, барчуком ещё. Покривился, есть, мол, не буду. А в походе, как с голодухи живот скрутило, распробовал. С той поры другой и не признавал.

Когда вторая миска опустела, Наум забрал её, повертел в руках, затем спросил, снова глядя куда-то в сторону:

— Завтра, стало быть, тоже варить?

— Вари, — великодушно разрешил я.

Денщик кивнул, отвернулся к печи.

За моей спиной Сенька истово перекрестился и прошептал тихонько себе под нос:

— Ну трактирщик, ну сукин сын… Не вино, а зелье, поди, наливал. Как есть барина подменили…

Знал бы Арсений, насколько правдивы были его слова.

Исправник прибыл около двух часов пополудни.

Вернее, сначала я услышал характерный звук. Где-то со стороны села зазвенел колокольчик. Звенел он долго, настойчиво и с каждой минутой всё ближе. Собаки во дворе подняли лай, дворовые повыскакивали изо всех щелей. Я их, наконец, пользуясь моментом, смог пересчитать.

Помимо тех, кого видел до этого, по двору взметалось ещё человек пять. Чёрт… Когда разберёмся с папенькой, надо будет сесть и составить список, кто чем занимается. Поимённо.

— Исправник едет, — со знанием дела сообщил Сенька. — С колокольчиком, барин, только он ездит. Да почта ещё.

Я вышел на крыльцо, ждал появления местной полиции. Слуга топтался рядом.

Через несколько минут во двор влетела тройка. Лихо описала круг, распугав кур, и замерла у самого крыльца. Следом, отстав шагов на сто, трусил верхом Тимофей. Вид у кучера был мрачный и пыльный.

Из тройки начал вылазить мужчина. Я бы хотел сказать: выскочил, выбрался или появился. Но нет. Именно начал, потому что процесс этот занял у него определённое время.

Природа наделила исправника весьма специфическими внешними данными. Он был невысоким, метр шестьдесят, вряд ли больше, но при этом очень упитанным. Больше всего напоминал самовар, на который зачем-то натянули мундир. Мундир, кстати, держался из последних сил. Пуговицы на животе натянулись так, что я невольно отступил на шаг назад. Так и казалось, что они сейчас с треском полетят в разные стороны.

На голове у исправника сидела шляпа, какие в моём времени можно увидеть только на портретах времен Наполеона. Чёрная, высокая и плоская, будто по ней проехал тарантас, с двумя углами, торчащими в разные стороны. Наполеону она, говорят, шла. Исправнику не очень. При его росте и ширине шляпа смотрелась как крышка, которой самовар накрыли, чтобы не выкипел.

Лицо у прибывшего было багрового цвета, то ли от жары, то ли от недовольства, что его потревожили в неурочный час такими глупостями, как чья-то незапланированная смерть. Под носом у исправника топорщились пышные рыжеватые усы с подкрученными кончиками. Усы, кстати, выглядели неуместно ухоженными. Думаю, что этой частью своего тела исправник неимоверно гордится. В руке он держал платок. Непрерывно вытирал им лоб, шею и затылок.

— Ваше сиятельство! — Самовар, отдуваясь, взабрался на крыльцо и отвесил поклон, насколько позволял живот. — Вы меня, наверное и не помните. Малы совсем были при нашей крайней встрече. Земский исправник Епифанского уезда, капитан в отставке Пряников. Евсей Мартынович. Примите, так сказать, глубочайшие… Ах, несчастьице-то какое! Какое несчастьице!

Я поблагодарил за соболезнования, но не успел увернуться от крепких объятий исправника. Эти объятия меня, кстати, немного удивили. Не знаю, нормально ли, что чиновник лезет обниматься с графом. Впрочем, думаю, таким образом он выразил сочувствие. Мол, крепитесь, Аркадий Петрович, мы ещё даже не начали. Ладони у исправника оказались мокрые. Как, впрочем, и всё остальное. Это чувствовалось даже сквозь ткань одежды.

— Ваш человек, — Евсей Мартынович кивнул в сторону Тимофея, — так ничего толком и не рассказал. Прискакал, говорит: «Барина зарезали». И всё. Я ему: как зарезали, кто, когда? А он смотрит на меня, как баран на новые ворота, и молчит. Всю дорогу молчал. Я уж, грешным делом, думаю — может, и не зарезали? Может, напутал чего? Мужик ведь, что с него взять. Может, Пётр Николаевич, царствие ему небесное, просто… того? Оступился? Несчастный случай?

Последнее слово исправник произнёс с такой надеждой, что мне стало его почти жаль.

Человек проехал десять вёрст по жаре и, судя по всему, все десять вёрст уговаривал себя, что это недоразумение. Сейчас Евсей Мартынович смотрел на меня так, как должник смотрит на кредитора в день платежа. Мол, скажите, что можно ещё подождать.

Таких людей я в прошлой жизни видел сотнями. Они сидели в налоговых, в судах, в арбитражах. Всех их объединяла одна черта — категорическое нежелание, чтобы на вверенной им территории что-нибудь случалось. А если уж случилось, то пусть оно случится как-нибудь поменьше. Желательно — вообще никак.

— Лекарь наш, Карл Фёдорович, в тройке дремлет, — доверительно сообщил исправник, понизив голос. — Всю ночь у купчихи Ерофеевой роды принимал. Двойню. Я уж будить не стал. Пущай поспит, покойнику-то спешить некуда.

— Пойдёмте, Евсей Мартынович, — сказал я. — Сами посмотрите.

По дороге наверх исправник успел дважды пожаловаться на жару, один раз на дорогу и один раз на губернатора — видимо, за компанию. Так увлёкся, что на середине пути, когда поднимались по лестнице, зацепился каблуком за один из тех самых медных прутьев, которыми когда-то прижимали ковровую дорожку.

Пряников качнулся, взмахнул руками, ухватился за перила и чудом устоял на ногах.

Я за эти мгновения успел напрячься и представить следующую новость, которая всколыхнёт весь уезд. Исправник явился в дом Вельяминовых запротоколировать смерть графа, но сам упал с лестницы и сломал шею. Потом и не докажешь, что сделал он это без чьей-либо помощи.

Помимо нас с Пряниковым, в кабинет графа отправился ещё и писарь. Он тоже прибыл на тройке. Писарем оказался тощий молодой человек с оттопыренными ушами и сумкой через плечо. В сумке что-то позвякивало стеклом и булькало. Как выяснилось позже, чернильница.

Наум, который топал впереди всех, отпер кабинет. Исправник шагнул внутрь, увидел графа и замер.

Несколько секунд Евсей Мартынович просто стоял и смотрел. Потом стянул свою идиотскую шляпу, перекрестился и проговорил вполголоса:

— Эх, Пётр Николаевич, Пётр Николаевич… Как же это вас угораздило-то…

Слово «угораздило» мне сразу не понравилось. Угораздить человека может споткнуться на ровном месте. Или неудачно жениться. Но чтобы саблей в грудь — тут, как ни крути, кто-то другой постарался.

Однако исправник уже оправился от первого потрясения и, похоже, принял какое-то решение. Он прошёлся вокруг тела, стараясь не наступать в кровь, наклонился, посмотрел на саблю, на ящики, на бумаги. Потом выпрямился и с облегчением вздохнул.

— Упал, — уверенно заявил Евсей Мартынович. — Оступился, бедняга, и прямо на сабельку. Я, ваше сиятельство, в двенадцатом году и не такое видал. У нас один поручик вот так же — споткнулся о барабан и прямо на штык…

— Сабля моя, — сказал я.

Исправник осёкся. Он как раз в очередной раз начал протирать лоб, но после моего заявления платок замер на полпути.

— Ваша? — с сомнением переспросил Евсей Мартынович.

— Моя. Лежала у меня под кроватью, в спальне, в другом конце коридора. Завёрнутая в рогожу. Слуга мой, Сенька, её туда сунул, как приехали.