— Да знаю, Сенька, знаю, — с лёгким раздражением отмахнулся я. — Сказал для красного словца.

На самом деле, конечно, ни черта я не знал. Сенька мне сейчас новую информацию выдал. Но стало, надо признать, гораздо спокойнее.

Выходит, купчина, сколько бы денег у него ни водилось, крестьянами владеть не может. А вот если его дочка станет графиней, тогда история поворачивается другим боком.

Ну, ну… теперь вполне понятна причина, почему Бутримов так жаждет породниться с Вельяминовыми. Дело не только в титуле. Тут ещё экономический интерес имеется.

Я вдруг очень остро пожалел, что вчера не потрудился как следует расспросить папеньку. Вместо того чтобы табуретом размахивать.

— Барин? — забеспокоился Сенька. — Вы чего примолкли? Худо вам?

— Нормально. Думаю.

— А-а. — Слуга успокоился. — Это бывает.

Мы ехали ещё с полчаса. Дорога пошла под уклон, потянуло сыростью и тиной, и вскоре между кустами блеснула вода.

— Река, барин, — сообщил Тимофей.

Дон в этих местах был ещё молодой, неширокий — не та могучая вода, которая начинается ниже по течению. Метров пятьдесят, если на глаз. Но река настоящая, живая, с песчаными отмелями и ивняком по берегам.

Я снова велел остановиться, вылез.

Обнаружился один любопытный факт. Дорога здесь шла не только прямо, вдоль реки, её ответвление уходило в воду. Колея спускалась по пологому съезду, ныряла в реку и выныривала на той стороне, теряясь дальше в полях.

— Брод? — спросил коротко.

— Он самый, ваше сиятельство, — подтвердил Тимофей с облучка. — По летней воде, кады жара стоит, коню по брюхо будет. Весной, по большой, не пройти, ждать надо. Шибко разливается.

— И что, единственный тут такой?

— Единственный в округе, барин. — Кучер мотнул головой вверх по течению. — Там берега крутые, туда не сунешься. А ежли вниз — топко, телега увязнет по самые оси. Другой брод есть, но до него вёрст двадцать ехать, ближе к мосту

— То есть все здешние и кто поблизости ездят через нас? — уточнил я, переваривая информацию.

— Все, барин. И наши, и чужие.

Я прошёлся по берегу.

Чисто на первый взгляд сторонний человек не поймёт ценность этого места. Река и река, красиво, утки плавают. А дело-то гораздо серьёзнее.

На всю округу — одно-единственное место, где к воде можно нормально подъехать. Не продраться сквозь кусты, не сползти с обрыва, а именно подъехать телегой, развернуться и встать. Выше по течению берега крутые, ниже вязкая низина. А тут — пологий, утоптанный, твёрдый спуск.

Подгоняй телеги, сгружай на берег, перекидывай на баржу — и всё, что у тебя есть, поехало вниз по большой воде. Дёшево, много и далеко.

— Тимофей. А по реке возят чего-нибудь? — спросил я задумчиво.

— Дык возят, как не возить. — Кучер прищурился на воду. — По весне барки идут, вниз, на Лебедянь. Хлеб больше спускают. Оно ж весной только и можно. Летом барка днищем сядет.

— Чей хлеб?

— Верховых сёл. Они выше грузятся, там пристань есть. — Тимофей пожал плечами. — А мимо нас уже гружёные плывут.

— А наш хлеб?

— Наш-то? — Кучер как будто слегка удивился вопросу. — Так дело известное. На месте и продаём. Тому, кто приезжает.

Вот оно как…

У нас под боком единственный на всю округу выход к воде, а мы им даже и не пользуемся.

Я покрутил головой по сторонам, потом снова спросил кучера:

— Тракт отсюда далеко?

— Вёрст семь, — Тимофей мотнул головой на восток. — На Епифань идёт, а оттуда уж куда хошь.

Я постоял ещё немного, глядя на воду.

Итак, что мы имеем.

Чернозём, которому цены нет. Единственный на всю округу выход к большой воде и тракт поблизости.

Это не имение. Это площадка. Готовая, с сырьём, с людьми и с транспортным плечом. Однако папенька мой утверждает, что Вельяминовы разорены. Ну нет… нет… Так не бывает.

С другой стороны, если Пётр Николаевич в хозяйственных делах вообще не разбирается, а это вполне вероятно, как-никак военный человек, всю жизнь в армии… Тогда, пожалуй, понятно, почему он в полную мощь не использует свои земли.

Я в последний раз посмотрел на реку, затем вернулся в тарантас и уселся на лавку.

— Трогай, Тимофей. Дальше поедем.

Минут сорок мы ползли по дороге вверх. Тарантас скрипел так, будто вот-вот развалится прямо на ходу. Лошади тоже, по-моему, были не сильно рады барскому желанию колесить по округе.

Наконец выехали на широкую луговину и встали. Впереди виднелась здоровенная плешь, будто здесь и правда выжгли добрый кусок земли.

— Приехали, ваше сиятельство, — сказал Тимофей. — Вот она, пустошь. Как и приказывали.

— Аркадий Петрович, да пошто она вам? — в сотый раз за последние полчаса спросил Сенька.

Он этот вопрос задавал с периодичностью в пять минут, искренне не понимая, зачем барчуку смотреть кусок угодий, который в народе считается чуть ли не проклятым.

Суеверия, чтоб их.

Я молча зыркнул на слугу, ничего не ответил. Выбрался из тарантаса, пошёл вперёд.

Место было странное. Причём странность эта бросалась в глаза сразу же.

Вокруг — май, время расцвета. Всё зелёное, сочное. Прёт вверх с такой силой, что кажется, воткни в землю палку, она за неделю ветками обрастёт. Трава по колено, одуванчики, какие-то белые цветочки, птицы орут как оглашенные.

А потом — раз! — и будто попал в другое измерение. На несколько сотен метров образовалась самая настоящая природная аномалия, от которой слегка не по себе.

Трава здесь росла редкими клочьями, жухлая, будто её осенью прихватило морозом. Между этими клочьями проглядывала голая земля — тёмная, почти чёрная, но не той жирной черноты, что на пашне. Эта казалась совсем другой. Больше похожа на огромный след от пожара.

Тут же извивался длинный овраг, по дну которого тёк ручей. Немаленький, надо признать, ручеёк-то.

Я подошёл к краю, присел на корточки, поглядел вниз.

Вода в ручье была рыжая, почти ржавая, и камни по руслу покрывал бурый налёт.

С такого расстояния толком ничего не разглядеть, поэтому полез вниз. Осторожно, боком, мелкими шажочками — склон осыпался под ногами, как бы не улететь кубарем вниз. Не успел пройти и пары метров, как за спиной раздалось громкое, выразительное сопение.

Я оглянулся.

Сенька с самым решительным видом корячился по склону вслед за мной.

— Ты куда лезешь, дубина? — закономерно удивился я.

— Так с вами, Аркадий Петрович, — выдохнул слуга сквозь сжатые зубы.

Парню явно не хотелось спускаться ни в какие овраги, но бросить барина одного в проклятом месте ему не позволяло чувство ответственности. Или страх. А ну как с графёнком что-то случится. Полетит вниз да сломает себе шею. Это тогда и Сеньке, и Тимофею светит каторга в чистом виде. Никто не поверит, что Аркашка сам захотел изучить овраг. Там же ручей течёт, а не вина наливают.

— Стой! — приказал я дурню. — Одному-то тяжело, земля так и сыплется под ногами. А если вдвоём полезем, точно свалимся.

— Ды как же ж, барин… — жалобно запричитал Арсений.

— Стой, сказал! Сам схожу, — категорично приказал я и продолжил спуск вниз.

Добрался до самого дна, отдышался, огляделся.

Ручей подточил противоположную сторону оврага, она стояла почти отвесно — стеной в три человеческих роста. Весенней водой её промыло основательно, кое-где свежие обвалы обнажили землю до самого нутра. Она, эта земля, лежала слоями, как разрезанный пирог. Сверху дёрн, под ним рыжеватая глина, ниже песок — светлый, почти белый, а под песком шла чёрная полоса. Толщиной примерно в локоть. Тянулась через всю стену и уходила дальше, в обе стороны.

Я перешёл ручей, подобрался вплотную. Поковырял чёрную полосу пальцем.

Порода оказалась рыхлая, влажноватая, крошилась легко. Отломил кусок — он развалился в руке на несколько частей, испачкав ладонь чёрным. Похоже на размокшую сажу, если честно.