Рядом с Агафьей тряслась в рыданиях девка из дворовых. Ее я вчера не видел и сильно удивился, что в доме ночует еще кто-то, кроме Наума, Сеньки, Маруси и Аркашкиной няньки. Девка, собственно говоря, и нашла тело графа.

Как пояснил Сенька, пока мы от моей спальни неслись до кабинета папеньки, обычно Петр Николаевич вставал рано и спускался вниз. Затем шел к пруду, почти час нарезал круги возле водоема. Этакий вариант зарядки и пробежки в одном флаконе. Потом Вельминов-старший приходил в кухню. Ему подавали кашу. Сразу. Каша была своеобразным ритуалом. Причем не абы какая, а приготовленная именно Наумом. По-военному, по-полковому.

И вот сегодня утром граф не вышел. Агафья подождала, считай, два часа, аж до восьми, потом отправила девку проверить, хорошо ли чувствует себя граф. Девка пришла, постучала, обнаружила, что в спальне нет никого. Двинула к кабинету, разумно рассудив, что Петр Николаевич с утра пораньше занялся делами.

В общем-то, догадка в одном была верная. Папенька и правда обнаружился в кабинете. А вот дело у него было крайне неожиданное. Он помер.

Естественно, увидев труп, да еще в таком виде, девка подняла визг. На ее крик сбежались остальные слуги. Потом уже подняли меня.

Сенька торчал тут же, за моей спиной. Босой, в одной рубахе и штанах. Он мелко, часто крестился, но хотя бы не голосил.

Наум Егорыч замер позади Агафьи. Он, что на мой взгляд было несколько странным, в кабинет заходить не спешил. Стоял и смотрел на графа с каменным выражением физиономии, будто не мог поверить в происходящее. Или считал, что все это шутка. Сейчас Петр Николаевич встанет, вытащит саблю из собственного тела и весело скажет: «Думали, я помер? А вот дулю с маслом вам!»

— Значит так, — сказал я, не оборачиваясь. — В комнату никому больше не заходить, ничего не трогать.

Не успел договорить до конца, как Агафья, будто наперекор сказанному, вдруг сорвалась с места и кинулась к графу. Я успел поймать ее в последнюю секунду, когда старуха уже тянулась к сабле.

— Ты что творишь⁈ Нельзя. Сказал же, не трогать!

— Да как же!.. — Бабка дёрнулась, пытаясь вырваться из моей хватки. — Да нельзя же так, чтоб он так лежал! Нельзя, Аркашенька! Не по-божески.

— Именно так и надо, — отрезал я, легонько тряхнув старуху. Пытался привести ее в чувство. — Пусть лежит как лежит. Никто ничего не трогает и не двигает. Ни сабли, ни бумаг, ни…

Покосился на мертвого графа, потом тактично добавил:

— Ни покойного. Надо сообщить…

Вот тут немного споткнулся. Сообщить кому? Полиция какая-никакая уже имеется. Но ее структура и должностные распределения мне не известны. К тому же мы находимся не в городе, а в селе. До уездного центра ехать почти два часа. Сам вчера убедился.

Агафья уставилась на меня совершенно круглыми глазами. Обиженно, непонимающе. Она искренне страдала из-за смерти графа и категорически не желала видеть его сиятельство в столь неподобающем виде.

— В общем, надо сообщить куда следует, — завершил я наконец свою мысль на самой безобидной формулировке.

Затем снова посмотрел на покойного.

Сабля… Вполне себе приличная. Кожаная обмотка, латунная гарда с потёртостями. Вроде ничего особенного, но видно, что оружие держали не для красоты. Дворянское оно.

В принципе, учитывая, что граф человек военный, этого добра могло быть в доме сколько угодно.

— Сабля батюшкина? — спросил я слуг.

На самом деле вопрос был достаточно безобидный. Сын мог запамятовать, какие «игрушки» имеются у папеньки.

Однако мне никто не ответил. Обстановка в кабинете, как и общее настроение, резко изменились. Агафья перестала подвывать. Девка перестала трястись. Сенька смущенно потупился.

— Вы что, оглохли? — начал раздражаться я. — Еще раз спрашиваю: сабля батюшкина?

— Дык… — Сенька сглотнул. — Никак нет.

Вот так номер…

— А чья же тогда? — нахмурился я.

— Дык… Ваша, барин, — выдал Арсений.

Я посмотрел на него. Подумал, издевается. Когда мы ехали из трактира в имение, при мне никаких сабель не было. Уж такую деталь я точно запомнил бы

— Что значит — моя? — спросил тихо, но угрожающе. Оно само так вышло.

— Ваша и есть, — негромко поддакнул Наум Егорыч. — Вы ее сызмальства не любите. Когда уезжали в Петербург, пришлось брать. Негоже военному человеку являться на место службы с пустыми руками. Тем более саблю вам батюшка еще годков в пять вручил. Передал, так сказать, наследнику. А позавчерась, как приехали, она в узле лежала, с вещами.

Я посмотрел на Сеньку. Тот топтался на месте, таращил глаза, но слова Наума не опровергал.

— Ты что ж, дурака кусок, саблю с вещами в узел сложил? — поразился я размаху Сенькиной фантазии.

— Дык, ваше сиятельство, — с несчастным видом зачастил слуга. — Вы как из столицы домой выехали, сразу мне велели убрать ее с глаз долой. Так и сказали: убери, мол, не желаю видеть. Вообще никогда. И все усилия приложу, чтобы больше на службу не возвращаться. Ну я ее и припрятал. Среди вещей.

Несколько секунд я молча пялился на Сеньку, вспоминал.

На самом деле узел и правда был объемный. Мне еще показалось, что для графенка, у которого ни черта нет, слишком великоват. А теперь понятно. Сабля не маленькая. В длину, если с ножнами, так, считай, метр точно будет. Ну, может, чуть меньше. Если Сенька ее обернул и в шмотки спрятал — вот тебе и большой узел выходит.

— А потом, как приехали, я её под кровать вам засунул, в рогоже, — сообщил слуга на весь кабинет. — В спальне.

Это заявление не понравилось мне еще больше, чем кровавая лужа на полу.

Все, кто находился в кабинете, разом посмотрели на меня.

Ой как хреново все выглядит… Ссору с отцом в день моего прибытия и потом, на следующее утро, когда уезжали Бутримовы, не слышали только что глухие. Впрочем, в усадьбе таковых не имеется. Все в курсе, что сын и отец сцепились из-за долгов, а потом из-за свадьбы с неугодной невестой. Орудие убийства лежало в моей комнате. Кабинет и спальня барчука недалеко друг от друга. То есть…

Если здраво поглядеть на ситуацию, то первым подозреваемым в убийстве графа становится… его сын.

Судя по мёртвой тишине, повисшей в кабинете, эта мысль пришла в голову не только мне.

Я выпрямился. Посмотрел на Агафью, которая уже набирала в грудь воздуха для очередной порции завываний, на дворовую девку, которая снова начала трястись как припадочная. На Сеньку, стоявшего неподалёку с мертвенно-бледным лицом. И, наконец, на Наума.

Этот вообще окаменел окончательно. Чистый монумент. Только взгляд у денщика был… Как бы это поприличнее сказать…

Думаю, если бы не мой статус и не положение графа, теперь уже единственного, денщик точно придушил бы меня без малейших сомнений. Потому как хуже отцеубийства быть ничего не может.

— А ну, успокоились все! — гаркнул я так, что у самого в ушах зазвенело.

Сработало идеально, в первую очередь из-за неожиданности. Все присутствующие резко подобрались. Даже дворовая девка постаралась вытянуться, как солдат на плацу.

— Агафья! — Повернулся к няньке, которая всё ещё стояла рядом со мной. — Уведи…

Посмотрел на застывшую девицу.

— Дарью, — тихонько подсказал Сенька из-за моей спины.

О, так вот она, Дарья. Которую предлагали на замену Марусе.

— Дарью уведи. — Я снова глянул на старуху. — Ступайте в кухню. Дай ей воды. Сама тоже выпей. И чтоб без причитаний у меня. Живо!

Агафья захлопала глазами, но привычка подчиняться уверенному барскому приказу взяла верх над истерикой. Она сгребла прибалдевшую Дарью за плечо и вытолкала в коридор.

— Сенька! — Я перевёл взгляд на слугу. — Беги во двор. Найди Тимофея. Пусть немедля берёт лошадь и гонит в Епифань. К уездному исправнику или кто там у них главный по сыскной части. И чтобы одна нога тут, другая там.

Честно говоря, насчёт исправника не был уверен. Так ли называется чин того, кто расследует убийства. Вспомнил просто наш разговор со слугой в трактире, когда он рассказывал про наказание за избитого дворянина. Если даже ошибусь, спишут на волнение. Всяко лучше, чем бестолково спрашивать крепостных: «А нам кого вообще звать полагается?» В этом случае о том, что графёнок малясь не в себе, узнают вообще все.