Первым попался счёт от каретника. Каретник оказался петербургский, счёт выписан на имя Аркадия Петровича Вельяминова, а сумма в нём стояла такая, будто Аркашка заказывал не починку коляски, а сразу новую. С позолотой. Это при том, что самой кареты у Аркашки не имелось. Иначе он домой не добирался бы на перекладных. Видать, перед какой-то дамой выпендривался. Взялся починить ей экипаж. Идиота кусок…

Следующей бумажкой оказалось письмо от полкового командира, того самого папенькиного сослуживца, с которым они под Бородино стояли. Тут же валялась записка про штабс-ротмистра Печерина и его восемь тысяч. Счёт от портного. Ещё один счёт от портного. Кому этот кретин шмотки шил в Петербурге?

Короче говоря, ничего интересного среди документации не нашлось. Это была как раз та пухлая стопка «добрых вестей», которой папенька тряс у меня перед носом в нашу первую встречу. Полное собрание Аркашкиных подвигов. Хоть переплетай и продавай на ярмарке.

Остальное — хозяйственная мелочь. Расписки за проданный овёс трёхлетней давности. Записи, сколько холста выдано дворовым. Счёт за дёготь. Обычный бумажный хлам, который в любом хозяйстве копится годами.

А вот того, что меня интересовало, не нашлось. Ни закладных, ни векселей, ни межевых планов. Ни единого листка, где упоминалась бы Горелая пустошь или земля Вельяминовых.

Интересная выходила история. Убийца забрал то, что представляло ценность для него и, видимо, для меня. А компромат на дурака-Аркашку оставил. Разложил по полу, чтоб исправнику далеко не ходить. Вот, мол, извольте ознакомиться: сын — мот, картёжник, кругом в долгах, с отцом в ссоре. А вон и сабелька его торчит. Дело можно закрывать к обеду.

— Да твою ж мать… — высказался я вслух, глядя на эти чёртовы бумаги.

Где граф держал финансовые документы? Здесь? И тогда их как раз утащил убийца. Или в другом месте?

Спросить бы у самого Петра Николаевича, да вот незадача — он теперь не в том положении, чтобы отвечать на вопросы.

Поднялся на ноги, посмотрел на окно.

Его, как и в нашу первую встречу с графом, закрывала штора с парочкой дыр в левом углу. Утренний свет пробивался сквозь них двумя тонкими лучиками и падал на пол, прямо на рассыпанные Аркашкины долги. Очень символично, ничего не скажешь.

В два шага оказался рядом с окном, отодвинул занавеску.

Окно оказалось закрыто. Рама плотно сидела в проёме, оба шпингалета — и верхний, и нижний — задвинуты до упора. Изнутри, понятное дело. То есть через окно убийца не мог пробраться. Если только он не чёртов волшебник. А все мы люди взрослые и прекрасно понимаем — не в сказке живём.

На всякий случай всё-таки открыл створку и высунулся наружу.

Второй этаж. Высоко — метра четыре, а то и все пять. Внизу двор, утоптанная земля. Ни лестницы, ни дерева поблизости. Прыгать отсюда с охапкой бумаг — верный способ сломать обе ноги. А если повезёт и не сломаешь, внизу тебя встретят две собаки, которые вчера вылетели нам навстречу так, будто собирались сожрать вместе с тарантасом. Пока не признали.

Да и потом, прыгнуть-то, допустим, можно. А вот задвинуть за собой шпингалеты — уже никак. Значит, убийца ушёл, как воспитанный человек. Через дверь.

Во дворе тем временем активно суетился Сенька. Он метался заполошной курицей вокруг Тимофея, который с чувством, с толком и расстановкой запрягал лошадей в тарантас. Арсений энергично размахивал руками и что-то торопливо пояснял кучеру.

Да уж… такими темпами, пока приедет исправник, батюшка трижды окоченеет.

— Сенька! — крикнул я слуге. — Что за задержка?

— Барин! — заметил меня Арсений и замахал руками ещё сильнее. — Тимофей запрягать хочет! Говорит, в тарантасе сподручнее!

— Верхом! — гаркнул я. — Верхом пусть едет! Не на свадьбу собрался!

Тимофей посмотрел на меня снизу с глубокой печалью. Видимо, верхом он ездить не любил и к тарантасу питал нежные чувства. Но спорить с барином, который торчит из окна комнаты, где лежит покойный граф, не решился. Покорно протопал обратно в конюшню и вынес седло.

Я закрыл окно, задвинул шпингалеты, как было, вернул штору на место.

Вывод получался неутешительный. Ничего реально важного в кабинете нет. Как и улик, способных пролить свет на личность убийцы. Не считая того факта, что графа грохнули в закрытом доме, оружием, о месте нахождения которого знали всего несколько человек.

Наум явился минут через десять. Встал в дверях и доложил по всей форме, глядя при этом не на меня, а на книжные полки. Видимо, полки в этом доме вызывали у него больше доверия.

— Всё целое, не поломанное, ваше сиятельство. Чёрный ход заперт, изнутри. Окна внизу закрыты, ни одно не тронуто.

— А ключи всё время при тебе были?

— Так точно, Аркадий Петрович. — Наум звякнул связкой. — Всю ночь при мне были. Под подушкой.

— Собаки?

— По двору бегали. Я их на ночь с цепи спускаю. — Денщик помолчал, потом добавил: — Ни разу не взлаяли. Чужого бы они порвали, ваше сиятельство. Не сумлевайтесь.

— А своего?

Наум оторвал взгляд от полок и посмотрел на меня многозначительно.

— Своего не тронут, — ответил он.

Мы оба замолчали. Я смотрел на Наума, Наум смотрел на меня, и думали мы, судя по всему, об одном и том же.

Чужой в дом ночью не входил. Значит, сабелькой папеньку проткнул кто-то из своих. Из тех, кто ночевал под этой крышей.

Список, надо признать, получался короткий.

Агафья. Аркашеньку обожает, графа почитала до дрожи. Убить его, а потом полчаса выть над телом на одной ноте — для такого надо быть великой актрисой.

Дарья. Девка, которую я сегодня увидел впервые и которая тряслась так, что зубы стучали. Вогнать саблю в здорового мужика? Не смешите. Хотя… женская натура крайне противоречива. Такое иной раз исполняют…

Маруся. Чёрт его знает… Она дочка Наума, который обожал графа. К тому же Маруся если на кого и нападает, то исключительно на меня. И мотивы её далеки от убийства.

Сенька. Ещё более сомнительно. Этот раздолбай, прежде чем попасть в барина саблей, скорее себя бы трижды поранил. Однако, как говорится, в тихом омуте чего только нет.

Наум. Прошёл с графом не одну кампанию, служил верой и правдой… сколько? Лет тридцать? Представить не могу, по какой причине денщик вдруг решил бы стать убийцей Вельяминова-старшего.

И я. Мот, картёжник, кругом в долгах, с батюшкой скандалил при свидетелях. Сабля моя. Лежала у меня под кроватью. Алиби — никакого.

Честно говоря, на месте исправника я бы первым делом арестовал себя. И даже долго думать не стал бы.

— Запирать, что ли? — спросил Наум, перебирая ключи.

— Запирай.

Я вышел в коридор. Наум прикрыл дверь, вставил ключ в замок и повернул его дважды. Причём сделал это с таким лицом, что сразу стало понятно — запереть он сейчас хотел вовсе не кабинет.

Как выяснилось, в 1827 году человеку нет покоя даже после смерти. Даже если его убили. Здесь людям было немножко плевать на такое явление, как криминалистика или следствие, их волновали совсем другие вопросы.

Узнал я об этом буквально через минуту после того, как Наум запер кабинет. Ключ ещё торчал в замке, а со стороны лестницы уже послышались торопливые шаги и сердитое бормотание. Следом в коридоре появилась Агафья.

Вода, которую я велел старухе выпить, явно пошла ей на пользу. От недавней истерики не осталось и следа. Аркашкина нянька неслась по коридору с прытью, которая продолжала меня удивлять. Глянешь — вроде обычная бабуля сильно преклонных лет, но через мгновение это уже какая-то активистка пенсионного движения. Теперь вместо слёз на её лице застыла решимость. Думаю, с таким выражением полководцы ведут войска в генеральное сражение.

— Аркашенька! — объявила она ещё издали. — Голубчик, как хорошо, что ты тут! Тебя батюшка хочет видеть.

Вот так номер. Неужто бабуля сошла с ума?

Я посмотрел на закрытую дверь, на Наума, который вытащил ключ и спрятал его в карман. Затем повернулся к старухе и очень ласковым голосом, чтобы, не дай бог, не спровоцировать сумасшедшую ещё больше, сказал: