— Не хочу с него ничего трясти, — отмахнулся я и вышел в коридор. — И прекращай уже «дыкать». Что ни слово, то «дык». Ты хоть и крепостной, но находишься при барине. Старайся соответствовать.

Сенька семенил следом, ухитряясь при этом так выглядывать из-за моей спины, чтобы преданно смотреть в глаза. Это поди ещё извернись.

— Дык… Ой… — Он осёкся, но тут же продолжил: — А чего тогда, барин? Пошто он вам?

— Поговорить хочу. Задать несколько вопросов.

Сенька вытаращился на меня с откровенным изумлением. Видимо, к разговорам с теми, кто ниже по статусу, Аркашка прежде тоже не тяготел. Однако спрашивать Арсений больше ничего не стал. Побоялся, вдруг удивительное добродушие барина, который второй день подряд ведёт себя со слугой по-человечески, может внезапно закончиться.

Я, пока спускался по лестнице, думал о возможной встрече с управляющим. Вот с кем-кем, а с ним точно надо побеседовать. Воровал он или нет, но все финансовые потоки шли через ручонки этого Пров Матвеича. Другой вопрос, что до него надо сначала добраться. Восемь вёрст. Часа полтора на нашем драндулете пилить…

Поехать сегодня?

Прикинул и решил — нет. Сначала надо посмотреть хозяйство своими глазами, чтобы разговаривать с Провом не вслепую. Требуется чёткое понимание активов. Потом разговоры. Всегда в таком порядке.

— Завтра съездим, — сказал я. — С утра.

Спустился с последней ступени. Остановился. Сенька тут же заплясал рядом.

— Хватит уже мне в глазки заглядывать, — одёрнул я его. — Сказал же — беги к Тимофею. Чем быстрее выедем, тем быстрее вернёмся.

Арсений затряс башкой, соглашаясь с таким потрясающе мудрым заявлением, и рысью рванул вперёд на поиски кучера.

Я задержался в доме. Постоял, послушал. Интересовал конкретно батюшка. Где он есть и чем занимается. Старик мне достался крайне активный, полный энтузиазма. Пока буду отсутствовать, может ещё какую-нибудь чушь похлеще женитьбы придумать.

Во всех комнатах стояла тишина. Будто и нет никого. Значит, либо снова спрятался в кабинете, либо удалился в свои покои, чтобы словить дзен после выступления сыночка. Ну и хорошо. Лишь бы никакой суеты не наводил.

Тарантас подали достаточно быстро, минут через десять. Тимофей сидел на облучке всё с той же каменной физиономией. Этому, мне кажется, вообще на всё плевать. Сказали ехать — поедет. Сказали стоять — замрёт до следующего распоряжения.

Я сел на лавку. Сенька устроился рядом. За это время слуга успел не только подсуетиться насчёт транспорта, но и метнуться в кухню. Теперь он прижимал к груди узелок с харчами, собранный Агафьей. Судя по объёму узелка, бабка искренне полагала, что барин отправляется в кругосветное путешествие.

— Куда прикажете, Аркадий Петрович? — подал голос Тимофей.

Вот тут я слегка завис.

Действительно, куда? Не знаю ни границ имения, ни дорог, ни где что находится. Спрашивать напрямую нельзя, снова будет выглядеть подозрительно.

— Вези по угодьям, — велел я максимально барственно. — Всё показывай, по порядку. Поля, деревни, что там ещё есть. Хочу поглядеть, до чего моё наследство довели, пока меня не было.

Формулировка вышла удачная. С одной стороны максимально размытая, с другой — в достаточной мере точная.

— Чудны дела твои, господи, — тихо шепнул Сенька и перекрестился.

Так понимаю, это была реакция слуги на внезапно проснувшуюся хозяйственность барчука.

Тимофей, в отличие от Арсения, совершенно не удивился. Он молча кивнул, тронул вожжи, и мы покатили со двора.

Снова проехали по Столпову, выбрались за околицу.

Следом за деревней потянулись поля. Теперь я смотрел на них не как на живописный пейзаж, а как на базу собственного благополучия.

Первое, что бросилось в глаза, — земля. В смысле, не как факт, что она есть, а её состояние. Даже я, дилетант, у которого весь опыт сельского хозяйства ограничивался минимальным пониманием «растёт — хорошо, не растёт — плохо», сразу сообразил, что у Вельяминовых зашибись как всё растёт.

В графских владениях был чернозём. Жирный, тяжёлый, чёрный на изломе. Такую землю в средней полосе ещё поискать надо. Возможно, дело в том, что угодья находятся уже ближе к южной границе губернии, не знаю. Но выглядело всё весьма обнадёживающе.

Поля лежали одно за другим, и все разные. На одном росла рожь — высокая, по пояс, зелёная, ещё не тронутая желтизной. Она уже выкинула колос и ходила волнами от ветра. Дальше тянулось другое поле, там всходы поднялись едва по колено, ровными рядами. Овёс, надо думать, или ячмень. А за ним — чёрная пашня, по которой двигались мужики с сохами, поднимали землю под будущий сев.

Я велел остановиться, слез, присел на корточки у края пашни, взял ком, размял.

— Родит хорошо? — не оборачиваясь, спросил Тимофея и Сеньку одновременно.

— Дык добрая земля, — отозвался кучер с облучка. — Худого не скажешь.

Я выпрямился, отряхнул руки, оглядел поле — теперь уже внимательно, от края до края.

И вот что интересно. Заброшенных клиньев не было. Вообще ни одного. Всё вспахано, всё в работе.

Любопытно…

Ладно. Землю посмотрел. Теперь надо понять масштаб.

Тут возникала проблема. Спросить прямо — «Сенька, сколько у нас земли?» — нельзя. Такое даже отбитый на всю голову барчук знать обязан. Одно дело забыть, что было позавчера в трактире, совсем другое — не помнить, чем владеет твоя семья.

Я снова забрался в тарантас, устроился поудобнее. Тимофей дёрнул вожжи, и мы покатили вперёд. Минут через пять я сообщил в пространство, будто говорю сам с собой:

— Хорошо тут. Спокойно.

Сенька немедленно закивал.

— Дык ясное дело. У батюшки вашего земля лучше, чем у многих. Всегда такое было.

— В Петербурге совсем иначе, — продолжил я мечтательно. — Народ, суета, шум. А тут простор. Поля вон до самого горизонта. — Повернулся к слуге. — Кстати. Вон до того леса — ещё наше или уже чужое?

Вопрос был безопасный. Точные границы владений — штука, которую можно и подзабыть, особенно если вообще делами семьи никогда не интересовался. Аркашка, как уже выяснилось, подобными знаниями голову не отягощал. То есть насчёт общего объёма наследства по-любому был в курсе, но вот «от сих до сих» — вряд ли изучал.

— Дык наше, барин! — оживился Сенька, обрадованный возможностью быть полезным. — Наше до самого леса. И лес наш был.

— Был?

— Продали лес-то. — Слуга вздохнул с таким видом, будто это была лично его трагедия. — Агафья сказывала, в конце зимы и продали.

Я задумчиво нахмурился, вспоминая, что кричал граф при нашей первой встрече в кабинете. Ну да… Про лес что-то было. Верно.

— Кому продали, Агафья не говорила? — поинтересовался я у слуги.

— Дык Бутримову. Гордею Силычу.

Внутри тревожно тренькнул звоночек.

— Бутримову? — переспросил на всякий случай. — Не путаешь ничего?

— Ему, ему. — Сенька закивал. — Он же у нас первый покупатель на всё. У кого деньги, тот и берёт. — Слуга пожал плечами с философским смирением человека, который сам находится в крепостных. — Он и луга взял, заливные, что вдоль реки. Тоже нашими были. Вы неужто запамятовали? Прошлым годом купил. Так опосля этого и начал себя вашим соседом называть.

Значит, вот оно что…

Сначала купчина приобрёл луга Вельяминовых, потом лес. Теперь вознамерился выдать дочку за графёнка. Какая интересная закономерность, однако…

— Что-то многовато купца Бутримова в нашей жизни… — задумчиво произнёс я вслух. — Так, глядишь, вместо женитьбы он и наше имение купит.

Перспектива, кстати, начала казаться мне вполне реальной. А ну если этот разудалый купец возьмёт и выкупит папенькины векселя. Или что там Пётр Николаевич понавыписывал. Обидится за доченьку — и всё. Будем мы потом в ногах у него валяться, просить, чтобы на улицу не выгонял.

Слуга уставился на меня с искренним недоумением.

— Дык как же он купит, барин? — Сенька даже головой помотал, удивляясь глупости вопроса. — Гордей Силыч купец. Ему не положено крепостных. А имение это без малого село да две деревни. Токма в Столпове почитай несколько сотен душ. Не-е-е-е… Енто он не могёт.