В конце коридора ждал вчерашний писарь. Тот самый, с ушами.

— Пожалуйте, ваше сиятельство. Его благородие ожидают, — поклонился он и распахнул ближайшую дверь.

Комната исправника оказалась большой и почти пустой. Из мебели — стол под зелёным сукном, шкаф с бумагами, несколько стульев, конторка у окна. Окно по случаю жары распахнули настежь, и выходило оно аккурат на базарную площадь.

Евсей Мартынович поднялся из-за стола, поклонился, указал на стул.

Обниматься на этот раз не полез. Про «несчастьице» не вспомнил. А вот взгляд его сразу задержался на моей повязке. Секунды на две, не дольше. Спрашивать Пряников ничего не стал, и вот это мне не понравилось. Вчерашний «самовар» уже причитал бы про «ручку» на всё присутствие, а сегодняшний ведёт себя так, будто он тут и правда настоящий закон.

В углу, в кресле у печи, обнаружился ещё один человек. Сухонький старичок в мундире. Он сидел, сложив руки на животе, и спал. Видимо, в Епифани действует какой-то свой закон равновесия. Если будочник на площади проснулся, кто-то в городе обязан уснуть вместо него.

— Дворянский заседатель Капитон Саввич, — представил старичка исправник. — Присутствует при нашей беседе как официальное лицо.

— Он спит, — заметил я, усаживаясь на предложенное место.

— Присутствует, — повторил Пряников настойчиво.

Писарь, который успел устроиться за конторкой, сразу заскрипел пером. Так понимаю, вчерашний приказ начальства «записывай каждое слово» никто не отменял.

— Итак-с, приступим… Имя ваше и звание? — спросил исправник с абсолютно серьёзной физиономией.

Я посмотрел на него внимательно. Нет, не шутит.

— Евсей Мартынович, вы меня вчера обнимали, — напомнил Пряникову. — Другом родителей назывались.

— По форме положено начинать с имени и звания, — сухо ответил он, затем, не дожидаясь моего ответа, сам продиктовал «стенографисту»: — Пиши. Граф Аркадий Петров сын Вельяминов. Юнкер. От роду двадцати лет. Вероисповедания православного.

Двадцати. Буду знать. До этой минуты Аркашкин возраст определял на глаз, по отражению в зеркале.

— У исповеди и святого причастия бываете? — задал Пряников следующий вопрос.

Я снова посмотрел на его упитанную физиономию в поисках признаков издевательства. Просто в моей голове совершенно не укладывалось, как это всё может быть связано.

Лицо Пряникова оставалось вполне себе серьёзным. Похоже, у них так принято. Ну ладно. Со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

— Бываю, — ответил я уверенно.

Хотя на самом деле подозревал, что ответ должен быть иным. Насколько успел узнать Аркашку, в Петербурге он бывал где угодно, только не в храме. Сенька упоминал карточные столы и барышень, очень сомневаюсь, что и одни, и вторые находятся при церквях. Однако сейчас лучше придерживаться роли порядочного человека. Проверять, надеюсь, не станут.

— Под судом и следствием не состояли? — продолжал Пряников.

— До вчерашнего дня не состоял.

Очень надеюсь, что Аркашка и правда не успел нигде отметиться. А то получится вроде как лжесвидетельствование.

Дальше разговор шёл только по делу, и тут я окончательно понял, о чём предупреждал Наум.

Спрашивал Пряников как положено.

Когда я в последний раз видел графа живым? В котором часу вернулся из города? Кто запирал ворота? Кто видел, как поднялся к себе?

Вопросы шли один за другим, чёткие и, надо признать, грамотные. Писарь только успевал строчить своим пером.

— В понедельник утром вы с графом ругались. О чём?

— О невесте. Батюшка сговорил меня с дочерью Бутримова. Я жениться не захотел.

— А накануне?

— Накануне о долгах.

— Табурет в который день случился?

— В первый. Я его поставил на место сразу же. Батюшка изволил в меня чернильницей кидаться, так я, знаете, на нервах сам не понимал, что делал.

— Нянька ваша так и показала, — кивнул исправник. — Сами, мол, схватили, замахнулись, а потом опустили. Она в скважину замочную глядела.

Пряников прищурился, несколько секунд смотрел на меня, но потом всё же оставил табурет в покое. Видимо, удовлетворился услышанным.

— Ночью что-то слышали? — сменил он направление беседы.

— Шаги в коридоре. Уже засыпал. Половица скрипнула два раза.

— В какую сторону скрипели? К кабинету графа или от него?

— Это половица, Евсей Мартынович. Она в обе стороны скрипит одинаково. Я уже засыпать начал, просто слышал скрип и всё.

Писарь поднял голову, уставился на исправника, а потом с сомнением спросил:

— «Скрипели в обе стороны» писать, ваше благородие?

Пряников закрыл глаза. Ненадолго. То ли молился, то ли пытался удержаться от рукоприкладства. По лицу Евсея Мартыновича было видно, что приложиться ему как раз очень хочется. Например, отвесить леща писарю.

— Пиши: в какую сторону скрипели, не знает, — велел он после короткой паузы. Потом снова повернулся ко мне. — Ножны не объявились?

— Нет.

— Запиши: не объявились, — кивнул писарю Евсей Мартынович. — Петербургские ваши долги граф платил?

— Платил. Письма лежали в кабинете, вы их видели.

— Имение заложено?

— По словам батюшки — да. Но закладных в кабинете не было. Их вы не видели. Я тоже.

Тут я решил, что пора проявить чуть больше инициативы в поиске папенькиного убийцы. Вчера мне объяснили: следствие ведёт земский суд, то есть лично господин Пряников. Вот пусть и ведёт. Моё дело — отдать ему всё, что имеется, и заняться собственным финансовым благополучием.

— Теперь послушайте, Евсей Мартынович. — Я подался вперёд, посмотрел исправнику в глаза. — Только пусть ваш человек записывает каждое слово. Потому что информация это важная.

Далее принялся рассказывать по порядку. Про сахарный завод, о котором батюшка прошлой осенью толковал у Фрола. Про немца с чертежами и приятного господина из Тулы. Про то, что господина этого привёл в дом управляющий Сычёв, а по зиме граф согнал Сычёва со двора и обещал спустить собак. Про завод, который так никто и не начал строить. Про лес, проданный в конце зимы. И про векселя, которые кредиторы вдруг разом принялись сбывать за полцены в одни руки.

Про пустошь промолчал. Убийцу пусть ищет исправник, для этого мне ничего не жалко. А пустошь — мой актив, и отчего вокруг него столько суеты, я сначала выясню сам.

Пряников слушал, не перебивая. Ус не жевал, лоб не вытирал. Платок вообще лежал на столе без дела.

— Батюшку, проще говоря, кинули, — подытожил я, переводя дух после долгого спича.

Перо резко перестало скрипеть, писарь оторвался от бумаги, посмотрел растерянно на исправника.

— Куда кинули-с? — уточнил он.

Чёрт.

— Обманули, — исправился я с максимально уверенным видом. — В Петербурге нынче так говорят.

— Пиши «обманули», — велел Евсей Мартынович.

Я мысленно выматерился и отвесил себе затрещину. Идиота кусок. Надо следить за языком. Сенька любую мою странность списывает на трактирное вино, но тот готов любить барина даже в приступах кретинизма. Остальные закрывать глаза на странности молодого Вельяминова точно не станут.

— Про завод от кого знаете? — продолжил расспрос Пряников.

— От Мухина. Он случайно застал батюшку, немца и приятного господина у Фрола. Слышал весь разговор.

Пряников тихонько крякнул, поморщился. Потом скептически высказался:

— Мухин вам что угодно подтвердит.

— Подтвердит, согласен, — кивнул я Евсею Мартыновичу. — Но не придумает. Фантазии не хватит. О заводе он заговорил сам, я ничего не спрашивал.

Исправник несколько раз качнул головой. Видимо, это означало, что мою мысль он находит здравой.

— Про заёмные письма откуда известно? — спросил он следом. — Откуда знаете, что их кто-то приобретает?

— Говорят, про них весь город знает. Один я был не в курсе, позавчера выяснил совершенно случайно.

Гиацинтова называть не стал. Он мне ещё пригодится. К тому же мелкого чиновника, который под цимлянское болтает о судейских бумагах, начальство вряд ли погладит по головке.