Брат хохотнул.

От разведки нас потащило к людям, и следующую дыру Синеус назвал сам, без предисловий.

— Одарённые. У меня их в корпусе набирается на четыре взвода, если по спискам, и это только те, у кого магический дар уже засекли. При этом ни один из них не боец в том смысле, в каком боец рыцарь Ордена. Панкратов даёт им тактику, протоколы, строй, взаимодействие, дисциплину огня, и делает это лучше всех в Содружестве, я его работу видел, — он развёл руками. — Фундамента он им не даст. Он сам не маг. У него в центре учат, как одарённому стоять в цепи, чтобы не мешать соседям, и это правильно, а боевую магию, у нас в корпусе не знает никто.

— Верно, потому что это знают лишь двое, — я отставил стопку. — Орден и академия.

— Вот и я к тому.

Доучивать их будем у Ордена и в академии, и расписали мы это быстро, потому что спорить было не о чем. Воевать они умеют, в строю стоят надёжно, приказ понимают с полуслова, и этому их учить не надо. В магии они профаны, дар есть, а знаний ноль, и начинать придётся с азбуки: как направлять резерв, как создать простейшие чары, как не выжечь себя досуха в первом же бою. Зато и возьмутся они за эту азбуку не как мальчишки, а со всем прилежанием. Орден даёт муштру и боевую школу, академия — работу с Эссенцией и всё, что Карпов поставил у себя за три года, и вдвоём они дают темп, какого поодиночке не даст ни тот, ни другая.

Синеус хрустнул огурцом и объявил с самым серьёзным лицом:

— Мы их учили стрелять. Пусть теперь возвращают долг. Так и передай Дитриху.

— Так и передам.

Из кадров вылезла четвёртая дыра, и вылезла она сама, как оно всегда бывает, когда разговор складывается правильно.

— Орден просел, — брат сцепил пальцы. — Ты это знаешь не хуже меня. После искусственного Гона они восполнились числом, но не выучкой: половина строя — вчерашние послушники из деревень, их ещё год нельзя будет ставить против серьёзного противника. И выходит, что каждый крупный нарыв по-прежнему берут на себя Стрельцы.

Отряд мы придумали в этот момент. Полторы сотни, от силы две, не больше, иначе это будет не отряд, а второй Орден, а второй Орден мне не нужен и не по карману. Костяк — выпускники будущих курсов, к ним лучшие из лучших Стрельцов, прошедшие полный комплекс улучшений Зарецкого. Ниша своя и ясная: гнёзда и нарывы высшей тяжести, то есть ровно то, ради чего сегодня дёргают рыцарей или лезет командующий корпусом. Меньше магии, больше стволов и алхимии.

— Каждое такое гнездо, — я загнул палец, — это рейд, в который не пошёл Дитрих, и центр, в который не полез ты. Считай, что ты покупаешь себе несколько недель в год.

— Я бы взял десять, — брат помолчал, подыскивая слово, и нашёл его. — Кулак. Один кулак на весь корпус, чтобы бить туда, куда до сих пор ходил я.

Пятую дыру назвал уже я, потому что брат до неё в тот вечер, скорее всего, не добрался бы: он смотрел на год вперёд, а смотреть надо было на пять.

— Ты мне расписал, что построишь. Теперь скажи, откуда возьмёшь людей послезавтра.

Синеус помолчал.

— Из рекрутов, — отозвался он не сразу. — Как всегда.

— Из рекрутов ты возьмёшь мясо, и хорошее мясо, я не спорю. Офицеров ты из них будешь растить двенадцать лет, — я подался вперёд. — У меня уже второй год работают два источника, из которых вскоре можно будет черпать готовое. Кадетские корпуса: первый поток на втором году, к весне будут ребята, которых учили строю и счёту с двенадцати лет. Академия Угрюма: через полгода первый выпуск, и там среди прочих есть логисты, артефакторы и связисты, а у тебя в корпусе связь до сих пор держится на трёх умельцах и честном слове.

— Мне туда дадут доступ?

— Дадут. Ставь стол со Стрельцом-вербовщиком прямо в корпусах, посылай туда не писаря, а офицера, которого не стыдно показать пятнадцатилетним лбам. На выпускников академии подавай заявки заранее, за полгода, с указанием, кто именно тебе нужен и на какое место, — я поднял палец. — И запомни одно. На тот же источник смотрит Дитрих, он уже подал первые запросы на учеников. Если вы с ним столкнётесь лбами над одним мальчишкой, я вас обоих выставлю за дверь.

— А если он раньше нас всех выгребет?

— Не выгребет. Правила отбора я объявлю сразу для всех ведомств, и объявлю до того, как вы успеете обидеться друг на друга, — я откинулся к стене. — Ссориться потом дороже, чем договариваться заранее.

В предбаннике становилось прохладно. Каменка отдавала последнее, за окошком двор совсем почернел, и в жбане с наливкой оставалось на два пальца.

Синеус сидел, накинув полушубок прямо на простыню, и загибал пальцы, перебирая вслух наши решения. Пять дыр, и против каждой стояло решение, и ни строчки из этого не было записано, потому что записывать было не на чем и незачем: ему хватало памяти, а мне хватало его памяти.

— К весне дыр не будет, — он допил и перевернул стопку кверху дном.

— Не будет, — согласился я. — Строить будешь ты. Я не полезу к тебе в штаб указывать, кого куда сажать. Влезу только в одном случае: если увидишь, что не тянешь, и не скажешь мне об этом вовремя.

— Скажу, — брат поднялся, и половица под ним крякнула. — Я же сегодня сказал.

Он стал одеваться, а я сидел и смотрел, как он натягивает одежду на мокрую спину, потому что вытираться толком ему было лень.

Ровно два года назад в предбаннике куда беднее этого, в Иванищах, я сидел с молодым воеводой Ракитиным, у которого не было ни денег, ни людей, ни надежды, и уговаривал его на союз, а он торговался и хорохорился. Тогда я строил себе отряд для защиты Угрюмихи от Гона. Теперь, между шайкой и жбаном наливки, мы вдвоём построили будущее сердце Стрельцов, и никто из нас за весь вечер не произнёс ни одного громкого слова.

Вслух я об этом говорить не стал.

— Веники в следующий раз вези сам, — бросил я ему в спину.

Гость пришёл в среду, во втором часу пополуночи.

Час был такой, в который к Хлудову приезжали только за бензином, и Евстафий, отворяя калитку, наверняка решил, что явился очередной покупатель на своих двоих. Рекомендаций гость ни от кого не привёз, ничьим именем не назвался и ни на кого не сослался. Он вошёл, снял шляпу и поздоровался ровным голосом. Сел на стул для посетителей раньше, чем ему предложили.

Матвей, поднимаясь навстречу, привычно оглядел вошедшего сверху донизу, как оглядывал всякого, кто переступал его порог, и с удивлением обнаружил, что глазу не за что зацепиться.

Хлудов, полжизни проведший среди чужих людей и умевший по одному поклону отличить приказчика от хозяйского сына, поймал себя на том, что через минуту разговора не сможет описать это лицо даже приблизительно, и списал это на усталость. Спал он в последние ночи плохо.

— Матвей Прокофьевич, — гость положил шляпу на колено. — Я к вам по делу, и оно займёт четверть часа. Мимо ваших сухих колонок каждое утро идёт казённая колонна с горючим. Вот о ней и поговорим.

Хлудов, наливавший гостю чай, поставил чайник.

О казённых колоннах он думал не первый день, и что незваный гость в глухой час завёл речь ровно о них, показалось ему не столько странным, сколько обнадёживающим. Он опустился на свой стул и приготовился слушать очень внимательно.

— Вы гадаете, откуда у казны топливо, — продолжал гость, — раз в округе его нет ни за какие деньги. Гадаете вы правильно, а сходится у вас неверно, и не по вашей вине: вам недостаёт трёх вещей. Позволите?

— Сделайте одолжение, — Хлудов сложил мягкие руки на столе.

Гость поставил портфель на колени, но открывать не стал.

— Котово горит, добычи там нет и до весны не будет. Новая Письмянка стоит, и стоять будет долго, поскольку хозяева её между собою не в ладах. Пермь отвечает, что свободных объёмов не имеет. Всё это вы, возможно, знаете, и всё это верно, — гость чуть наклонил голову. — Остаётся третья артерия. Бакинское топливо, которым Астрахань торгует, не производя ни ведра, как ваш брат приказчик торгует чужим сукном.