Человеком Хлудов был на вид самым мирным: за пятьдесят, мягкое округлое лицо, такие же мягкие руки приказчика, привычка кланяться всякому входящему вполпоклона, будто извиняясь за причинённое беспокойство. Голоса он не повышал никогда и ни на кого. За тридцать три года торговли он твёрдо усвоил, что кланяться дешевле, чем спорить, а обещать вреднее, чем кланяться, и потому кланялся охотно, обещал редко и должен не был никому и ничего.

Вырос Матвей на каспийских пристанях, среди смолёных канатов, солёной рыбы и мазутных луж, и первую копейку заработал в девять лет, таская купеческие тюки. К двадцати пяти выслужился у астраханских купцов из мальчишек в приказчики. Наука там была нехитрая, но на всю жизнь: чужие деньги считай точно, лишних вопросов не задавай, а что сам обо всём этом думаешь, держи при себе. Десять лет назад он перебрался во Владимир, начал с одной колонки у заставы, через три года держал пять, ещё через два — нефтебазу. Настоящий его расцвет пришёл после заключения контракта с Транзит-Содружеством: автопарки компании глотали горючее цистернами, и годами хлудовские базы кормили меншиковские грузовики от Владимира до Нижнего. Опт давал девять десятых оборота. Когда компания рухнула, опт умер вместе с ней за один месяц, тихо и бесславно, как пламя в лампе, из которой вылили керосин. Остались розница у застав, гулкие полупустые ёмкости и обида на мир.

Считать Хлудов умел всё, включая обиды. Эта числилась у него самой крупной и самой безнадёжной. Кричать он не любил и не видел в крике ни смысла, ни прибыли. В угрюмском кремле сидел человек, разрушивший дело его жизни, точнее, сидел бы, будь тот государь нормальным человеком, но он даже кремль себе сладить отказался, выбрав обычное поместье! Сам же Матвей скатился при нём от торговли цистернами до канистр. Взыскать за такое было пока не с кого, но очень хотелось.

Теперь случай, похоже, представился сам.

С юга писали хорошие знакомцы, люди осведомлённые и на письма скупые. Вести приходили одна другой интереснее, и из каждой следовало, что дальше будет хуже. «Хуже» на языке торговли означало «дороже», а «дороже» для человека с полными ёмкостями означало слово «сверхприбыль», которое Хлудов не позволял себе произносить вслух даже наедине с собой, чтобы не спугнуть.

Днём на всех его колонках висели одинаковые таблички: «Топлива нет». Таблички не врали. Днём топлива действительно не было — ни для кого. Сам Хлудов в обед объезжал свои точки, стоял рядом с табличками, разводил мягкими руками и сокрушался вместе с отъезжающими ни с чем так искренне, что иные ещё и утешали его самого. Ночью топливо появлялось. К заднему двору нефтебазы подкатывали машины со знакомыми номерами, из тени выходил старший заправщик, шланг нырял в горловину, и бензин уходил по цене втрое против дневной. Расписок не писали, имён не называли; деньги переходили из рук в руки при погашенных фарах, и обе стороны понимали это молчание одинаково. Покупатели платили не торгуясь и благодарили шёпотом, будто им сделали одолжение.

Преступлением Хлудов свою ночную торговлю не считал и был по-своему прав: товар его собственный, плаченный живыми деньгами задолго до всякой беды, и никто не обязан продавать своё добро дёшево, когда оно нарасхват. Паники он не раздувал. Цену поднимал не он, её ведь поднимали сами покупатели: страх гнал их брать впрок, спрос подъедал остаток, а чем меньше остаток, тем дороже литр. Матвей всего лишь не мешал.

Сотрудники у него работали уже давно, люди прикормленные и молчаливые. Платил Хлудов не особенно щедро, зато без задержек, а когда два года назад сделалось совсем туго, не рассчитал ни одного человека, хотя приказчик прямо советовал распустить половину до весны. Такое запоминают. С колонок у него не уходили, и про ночную торговлю каждый знал ровно свой кусок: один принимал машины у ворот, другой держал шланг, а рассказывать об этом охотников не находилось.

Шёпот, что завтра бензина не будет никакого и брать надо сегодня, пока хоть из-под полы дают, витал вокруг его колонок уже который день. Кто пустил его первым, Хлудов не знал; его вообще не трогали ни подобные панические слухи, ни байки извозчиков про железную дорогу. Заправщикам он велел слухов не опровергать и с сердитым покупателем не спорить. Пусть себе злится. Злой платил быстрее спокойного клиента и почти не торговался.

Костяшки простучали последний столбец, итог дня лёг на поля гроссбуха, и Хлудов послюнил палец, перелистал назад, сверил с прошлой неделей, потом с позапрошлой. Выходило то, во что не верилось. Одна розница давала теперь больше, чем оптовые поставки в самые жирные меншиковские месяцы. Он отложил счёты и потёр переносицу. Потом посидел немного над раскрытой книгой, ничего уже не считая. После краха ему было, правду сказать, незачем вставать по утрам. Деньги тут были ни при чём. Теперь смысл вернулся. Рынок, отнявший у него всё, возвращал долг, и возвращал с процентами.

Матвей погасил лампу, запер контору и постоял на крыльце, слушая, как потрескивает мороз над его цистернами. Дышалось ему легко и вольготно.

Ноябрь выдался щедрым на скверные новости, и подземные цеха Гаврилова Посада я обходил в этот приезд едва ли не с удовольствием: на минус-уровнях никто не жаловался и ничего не просил, здесь исправно трудились. Люди в белых халатах на князя давно не оглядывались, и меня это устраивало. Где на государя пялятся, там работа стоит.

В этот раз обход прервался на втором часу. Максим Арсеньев, водивший меня по цехам в своём качестве технического директора Бастиона, у лифтовой клети отпустил сопровождающего и понизил голос:

— Есть ещё одно дело, Прохор Игнатьевич. Группа Нойманна упёрлась в тупик, и дальше без вас не пойдёт.

— Веди, — я кивнул на клеть.

Дальнее крыло начиналось за постами Веремеева: двое часовых у бронированной двери, рунная печать поверх замка, вход по журналу. Расписывался я в нём наравне со всеми. Правило это ввёл я сам и теперь исправно страдал от собственной предусмотрительности: единственный человек, которому никогда не сбежать от моих порядков, это я. Секретность майор держал исправно: чужеземных гостей Бастиона водили только в отведённое им крыло, а сюда не заглядывал никто без специального допуска.

За дверью открылся зал размером с плац. Ровный белый свет светокамней не оставлял теней, и в этой стерильной белизне посреди зала стояло железо: восемь танков «Каркажу» под брезентом, четыре РСЗО «Анимики» с зачехлёнными пакетами направляющих, вдоль дальней стены штабель контейнеров с дюжиной экзоскелетов «Вендиго». Сотни тонн смерти спали под тряпками, как боевые кони под попонами, и с тем же царственным равнодушием к мнению конюха. Стеллажи вокруг ломились от боеприпасов и запчастей из ремкомплектов, разложенных по полкам и подписанных бумажными ярлыками; на длинных столах лежали детройтские каталоги, обмерные кальки, картотека узлов. Пять с половиной месяцев инженеры грызли эту махину со всех сторон. Сами машины оставались нетронутыми.

Скальд назвал бы это сорочьим гнездом: натаскал блестящего и любуется. Ворон ошибся бы. Большая война с Бездушными придёт, и Хлад под Детройтом показал, какого она будет калибра. Дойдёт однажды до драки с Габсбургом или Меровингом — машины сгодятся и против людей. Детройт нужного количества не продаст даже не из скупости, а из банальной арифметики: один Бастион, производивший такой эксклюзив только для собственных нужд, девять земель вооружить не способен, и наш с ними контракт останется каплей в море.

Оставался неудобный вопрос того, что мы пытаемся повторить их уникальные разработки. Я придерживался мнения, что на подготовку к войне разрешения не спрашивают ни у союзников, ни у кого бы то ни было ещё. Тем более что торговать копиями их техники я не собирался, как и отбивать у Детройта покупателей. Мне нужно было просто защитить своих людей и извести тварей, а не заработать.

Курт Нойманн ждал у крайнего верстака, за его спиной переминались двое инженеров помоложе. Пруссак был выбрит, вежлив и сдержан: за год работы я не услышал от него ни одного лишнего слова.