— А если ваш налив кто-нибудь пересчитает бочка к бочке?

— Пусть считают, — чиновник снова взялся за платок. — Найти недостачу будет непросто, но если ему всё же удастся, он напишет рапорт, который придёт ко мне, и я на него отвечу, потому что отвечать на такие бумаги тоже часть моей работы. Вы, главное, не берите больше условленного и не нарушайте график. Жадность в нашем деле губит всех участников.

Конверт лёг на стол между чайником и стаканом. Аскеров накрыл его ладонью, не глядя, и убрал во внутренний карман пиджака, и ландграф отметил ещё одно: при госте он не пересчитывал. Человек, который пересчитывает при госте, боится, что его обманут. Этот же боялся не обмана, а лишней секунды, которую конверт пролежит на виду.

Вторая мысль была совсем ироничной. Полина ловит таких в Костроме и радуется каждому пойманному, как кошка с воробьём в зубах; он заплатил такому же и знал, что дома об этом не расскажет. Черкасский подумал так ровно один раз и вернулся к делу.

Дальше они сговаривались уже более точно о сроках отгрузок, и дело сдвинулось с мёртвой точки, потому что обеим сторонам нужно было одно и то же: чтобы товарно-денежный поток шёл ровно и без сбоев. Аскеров называл, что может отпустить и когда, Черкасский соглашался или просил сдвинуть, чиновник двигал.

— Теперь второе, — ландграф отставил стакан, когда чай долили заново. — Новая Письмянка. Их установки стоят второй месяц, ремонтные мастера расписаны у вас до осени, запчасти по предоплате в порядке очереди. Подвиньте письмянскую заявку вперёд.

Аскеров молчал.

— И третье, — Черкасский положил ладони на колени. — Прямая поставка топлива. Баку — Гаврилов Посад, минуя Астрахань. Объёмы обсудим, цену назовёте сами.

Платок остановился на полпути ко лбу. Рыхлый человек напротив разом сжался, ссутулился, вдавил голову в плечи и сделался меньше ростом, и Черкасский, за годы службы у Демидовых научившийся понимать людей без слов, увидел не расчёт, а животный страх.

— Увы, не могу.

— Я не назвал сумму.

— Уважаемый, — Аскеров положил платок на колено и посмотрел на гостя прямо, впервые за весь разговор. — Сумму не называйте, сколько бы вы ни давали, она меня не интересует. Если на керосине меня поймают, я отделаюсь проблемами: буду объясняться, верну взятое, потеряю работу и репутацию. Это плохо, но не смертельно. За то, о чём вы говорите, мне снимут голову, а дом и семью пустят по миру. Риск таких размеров не стоит никакой награды.

— Разница в чём? Вы и там, и там берёте из одного хозяйства.

— Разница большая, — он провёл ребром ладони по столешнице, будто отчеркнул. — Забрать часть внутри потока можно. Развернуть его в другую сторону — нельзя. Авиационный керосин берёт у нас десяток Бастионов, каждый для своих самолётов и помалу; товар достаточно редкий, и ваша сотня бочек в общем наливе уйдёт и растворится. Топливо берут все и помногу. Это позиция, за которой смотрят в оба глаза, потому что на ней стоит почти весь наш годовой бюджет.

Тимур нахмурился.

— А теперь, когда у половины Содружества встали колонки, — продолжил Фархад, — оно и вовсе перестало быть просто товаром, став частью большой политики. Проверок вдвое больше прежнего, каждую цифру перечитывают чужие люди, логистику считают в обе стороны. Вам ведь не бочки нужны? Вам нужна колонна за колонной, месяц за месяцем, всю зиму и всё лето. Столько не спрячешь ни в чьей отгрузке, и портал тут ни при чём: он бы выдержал товаропоток, но ситуация не позволяет.

Он перевёл дух и добавил тише, но твёрже:

— Главное же в том, что прямая поставка мимо Астрахани задевает договорённость хана. Я к ханским договорам не подойду ни за какую плату, и вам скажу честно, что и в канцелярии никто не рискнёт, а кто попробует, тот дурак и долго на свете не проживёт.

Черкасский смотрел на него и не торопился отвечать. Быть может, собеседник, набивает себе цену?.. Нет. Действительно боится за свою жизнь.

— Есть ли способ… — ландграф наконец нарушил молчание.

— Говорите напрямую с ханом, — перебил его Аскеров. — Вам можно, вы люди высокие, вам за это ничего не будет. Приходите официально, просите официально, откажет, так уйдёте, как пришли. А мне своя шкура дорога, она у меня одна и совсем не новая.

— Тогда вернёмся к Новой Письмянке, — ландграф не сдвинулся с места и тона не переменил. — Это ваш собственный список, уважаемый Фархад. Ваш отдел, верно? Вы двигаете кого угодно и куда угодно. Что вам стоит подвинуть одну заявку?

Аскеров не сказал «не хочу» и здесь тоже не стал ломаться. Он посмотрел в окно, где буксир выводил из гавани очередной танкер, потом на свои руки, потом опять на гостя.

— Не могу.

— Не можете или не станете?

— Не могу, — повторил начальник, и в голосе прорезалась досада человека, у которого отняли сами собой плывущие в руки деньги. — Эта строка не двигается. Я пробовал ещё в ноябре, потому что не вы один пытались решить именно этот вопрос по письмянской заявке. Она стоит.

Значит, кто-то из троих, Тенишев, Урусов или Усманов, уже пытался подмазать чиновника для решения вопроса.

— Кто тормозит эту заявку?

— Не знаю, — Аскеров поднял глаза и договорил уже резко, без всякой наигранности. — И знать не хочу. У нас, уважаемый, «почему» — самый дорогой вопрос из всех. Я вам только что согласился поставить керосин и взял ваши деньги. Если бы я мог сдвинуть Письмянку, я бы сдвинул и её, взяв с вас вдвое больше, потому что вы бы заплатили. Мне незачем вам врать о том, где я теряю значительные средства.

Черкасский поверил ему сразу. Врут по разным причинам, но очень часто ради выгоды, а тут человек терял деньги, признавал собственное бессилие и злился на это по-настоящему.

Значит, заявку придержали наверху. Кто-то очень не хотел, чтобы завод заработал снова…

Финальные нюансы обговорили быстро. Керосин уходил первой же портальной отгрузкой, дальше в согласованном порядке; условные слова на случай срыва Аскеров придумал сам.

— Приятно иметь дело с человеком, который понимает границы дозволенного, — бросил он на прощание и снова полез за платком.

Черкасский встал, кивнул и вышел первым, оставив чиновника допивать остывший чай. На улице ветер взял его в оборот сразу, и он поднял воротник.

Баку он видел впервые. Астрахань отсюда была не так уж далеко: тот же юг, тот же Каспий, та же нефть в воздухе. А ещё в Астрахани его когда-то вынесли из княжеского дворца на носилках, без сознания, с изжёванными до кости ногами, и случилось это только потому, что за ним пришёл сам Великий князь. С тех пор ему было противно на этом юге всё, вплоть до запаха.

Отчёт он предоставит Прохору сам. Такое не диктуют в магофон и не доверяют бумаге, да и главное в этом отчёте вовсе не керосин.

Керосин пришёл в Гаврилов Посад через несколько дней после отчёта Тимура о его поездке в Баку. Бочки сняли с портальной площадки, отвезли на склад, и в тот же вечер Галиев наверняка мысленно перестал рассылать резюме по всему Содружеству в связи с потенциальной утратой работы. Не то чтобы кто-то собирался его гнать прочь.

Радоваться было особенно нечему: на девять земель у меня снова уверенно летал один вертолёт, и во сколько мне обошлась эта победа я знал до копейки. Искандер доставил меня к портальной площадке Гаврилова Посада за сорок минут, и оттуда до Баку остался один шаг.

В Баку меня встретили торжественно и с большим почтением. Двое высокопоставленных чиновников из ханской канцелярии, почётный кортеж машин с дворцовыми номерами, водитель, не задавший ни одного вопроса. Не хватило разве что красоток из гарема Джеванширова с корзиной восточных сладостей. Правда, не знаю, как к этому отнеслась бы Ярослава. А, нет, знаю.

С собой я не взял никого кроме пары телохранителей. Германн рвался принять участие в деловой поездке и доказывал, что такие числа надо озвучивать голосом казначея, а не князя; я их выучил наизусть и оставил его дома. На разговор такого калибра лишних свидетелей не берут.