— Мне всё ясно, Ваше Высочество. А вот это вот, то, что вы сейчас придумали, как назовём? — спросила Лопухина из трубки. Голос у неё стал деловым, и я почти услышал, как она пододвигает к себе бумагу.

Я посмотрел на мальчишку. Он поднял голову, и в глазах у него было уже не ожидание приговора, а растерянность.

— День жизненных путей, — сказал я. — Пусть каждый сам выберет, кем хочет стать.

Потом я говорил уже только ему.

— Артём, ты добрался сюда сам, зайцем, в мороз, и это я запомнил. Возьму тебя за это раньше срока, завтра под тент в грузовик полезут двадцать человек, и половину привезут мёртвыми. Поэтому вырасти и возмужай. Орден никуда не денется, Гранд-командор от старости не рассыплется, курсы будут работать и через два года, и через пять, — я выдержал паузу. — И запомни ещё одно. Сбежишь второй раз, тебя не возьмёт никто. Ни Орден, ни Стрельцы, ни я. Даю слово.

Малец попытался ответить и не сумел. Только дёрнул подбородком и торопливо, зло вытер выступившие слёзы на лице рукавом шинели, будто наказывал себя за слабость.

Через два года ради него встанет очередь, и Орден в ней будет не первым. Человек, который дословно помнит услышанное один раз, покажется Коршунову ценнее любой роты; понадобится он и академии Генштаба, которой пока нет нигде, кроме как в моих планах. Мальчишка сидел, растирая покрасневшие глаза, и понятия не имел, что за него уже начали спорить руководители будущего.

Чаадаев увёл его к машине, придерживая за плечо. Со двора донеслось, как хлопнула дверца.

Дитрих смотрел им вслед через оконный переплёт и заговорил не сразу.

— Через два года с небольшим, — уронил Гранд-командор, — я его встречу у ворот, Ваше Высочество. По вашим правилам, в открытый день, при всех и в свою очередь, — он повёл плечом, поправляя плащ. — Из зайцев, если их не образумить вовремя, выходит лучший материал.

Я вышел на крыльцо. Немецкий язык с плаца звучал теперь ближе, и к нему добавился ровный гул тридцати человек, тянущих одну и ту же ноту.

Мальчишка не был исключением, и в этом всё дело. По койкам девяти земель лежат тысячи таких же, и каждый выбирает себе дорогу из того, что услышал после отбоя. Значит, день жизненных путей нужен не одному Владимирскому корпусу и не к следующей зиме. Сроки Лопухина получит сегодня же.

Я пошёл на плац.

Его вычистили качественно, и по снежному валу вдоль стены тянулся ряд воткнутых шестов с лоскутами на макушках: мишени. Три десятка Стрельцов стояли в две шеренги, без оружия, в одних поддоспешниках, и от них поднимался пар.

Вёл занятие Вернер, и лучшего выбора Дитрих сделать не мог.

Грузный саксонец расхаживал перед строем в расстёгнутом плаще, не обращая внимания на мороз, и в третий раз повторял одно и то же.

— Не рука! — рявкнул он, и ближний Стрелец вздрогнул. — Рука есть указка, — сильный акцент и странноватая речь порой сбивала слушателя с толку. — Тянешь отсюда, — рыцарь коротко ткнул бойца костяшками пониже грудины. — Ты держишь форму здесь, а рукой только показываешь, куда. Ещё раз.

Ученик развёл ладони, и между ними встал рваный клок огня, задрожал и осыпался искрами в снег.

— Плохо. Ещё раз.

Весной этот самый человек называл автоматы костылями для немощных и отказывался брать в руки штуцер, считая порох позором для рыцаря. Штуцер он взял в ночь искусственного Гона, когда у защитников кончился резерв, и с тех пор о костылях не вспоминал ни разу.

Стрельцы-ученики злились. Сорокалетний десятник в шестой раз переставлял ладони и сопел в бороду, во второй шеренге стискивали челюсти, а один боец сплюнул под ноги и тут же оглянулся — не заметил ли инструктор. Ни один из них не сказал ни слова поперёк. Или они, или их соратники, стояли на этих стенах в ту же ночь и своими глазами смотрели, как орденская магия слизывает со Стриги хитин слоями, а на выжженном поле за воротами слепящая точка ходит кругами вокруг рогатого Жнеца, пока туша не валится в снег.

— Утром муштра, вечером ваша часть, — Дитрих кивнул на дальний конец плаца, где под навесом сидели двое штатских с журналами. — Свободные часы они отдают методикам поглощения Эссенции. Профессор оставил здесь двух своих людей вести замеры. Такого прироста без этой информации новые маги не показали бы никогда.

— А то ж! — отозвался Синеус. Брат стоял, сунув руки под мышки, и следил за плацем с выражением скупщика, проверяющего товар. — Порознь ни у кого не выходит. В академии умеют объяснить, но гонять некому. В Ордене гоняют насмерть, но объяснить некому. Здесь сложили одно с другим.

С края плаца, у оружейного сарая, за занятием дольше нас наблюдал ещё один человек.

Сержант Долматов Фрол Никанорович приехал двумя днями раньше нас и с тех пор ходил по монастырю со списком. Коренастый, в тёплой шинели, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, он разглядывал строй цепко и молча, шевеля губами: сержант считал.

Из этого набора и из следующих должен был вырасти элитный отряд Стрельцов: те, кого можно послать туда, куда Орден больше не дотягивается, — на гнёзда, на прорывы, на всё, что до сих пор закрывали рыцарями, а рыцарей на это больше не хватает. Командовать отрядом будет он. Не боярин и не полковник, сержант, зато его знают и Стрельцы, и рыцари. Чин под должность я дам ему, когда будет что принимать.

Первые автоматы Ордена Дитрих отдал ему той же весной и поставил учить рыцарей стрельбе, и на этом самом плацу сержант тогда едва не сцепился с Вернером: саксонец громко пообещал, что скорее расплавит железку, чем возьмёт её в руки, а Долматов предложил ему для начала попасть в мишень с полусотни шагов хоть чем-нибудь.

Теперь он молча смотрел, как саксонец гоняет его собственных людей, но уже по магии.

— Ваше Высочество, — вторя моим мыслям, сержант приложил ладонь к шапке и снова уставился на плац, — смешно вышло. Весной я их учил стрелять. Теперь они моих — колдовать.

Вернер услышал. Он договорил замечание десятнику, отпустил строй на минуту и подошёл, вытирая ладонь о плащ.

— Ты неплохо меня тогда обучил, — сказал рыцарь. Русский у него был тяжёлый, с долгими провалами между словами, и оттого каждое звучало веско. — Я двадцать лет считал, что порох для тех, у кого нет силы. Я был неправ, и мне до сих пор от этого… как это сказать… стыдно, — он мотнул подбородком в сторону шеренг. — Твоих людей я вытяну. Через месяц половина из них будет держать заклинание под нагрузкой. Заслуга тут невелика: они приехали сюда уже готовыми терпеть.

— Я и не спорю, — Долматов помолчал. — Наше дело тянуть лямку, и не важно, что на ней висит — автомат или жезл.

Саксонец фыркнул и вернулся к строю.

— Месяц, — повторил я. — Карпов на такое отводит семестр.

— Семестр он отводит на лекции и на то, чтобы студент дошёл до аудитории, — Дитрих проследил, как Вернер разворачивает очередного бойца за плечи в нужную сторону. — Чуда тут нет, Ваше Высочество. Здесь взрослые мужики, которым не надо объяснять, зачем вставать в шесть, и рыцарь, снимающий с них по три шкуры в сутки.

Долматов дождался, пока строй разведут по парам, и вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист.

— Ваше Высочество, разрешите доложить по своему делу, — он развернул бумагу и подал мне. Лист был разлинован от руки, фамилии стояли в столбец, против некоторых чернели галочки. — Я тут третий день считаю. Пока говорить точно рано, но, думается мне, что из тридцати двух вот кто мне сгодится…

Из-за портьеры зал Боярской думы в Угрюме просматривался целиком. Я стоял, придерживая тяжёлую ткань пальцем, и разглядывал людей, которым через пять минут предстояло растащить мои слова по всему Содружеству.

Прошло восемь с половиной месяцев. Почти год с того совещания, где я впервые произнёс слово «реформа» и Германн Белозёров посмотрел на меня так, будто я предложил опустошить казну и раздать её на площади. За этот год через меня прошли десятки больших и малых этапов. Мы с Воскобойниковым и Морозовым считали урожайность, пока не сошлись на цифре, которую не стыдно показать. Потом были пилотные деревни и три модели ставки, из которых две пришлось выбросить после первой же жатвы. Я разгонял комиссии, где воровали, и затягивал ошейник там, где помещики грозились подпалить дома крестьянам за подпись под договором. Спорил с Юсуповым. Подписывал указ о масштабировании аренды, собирал бригады землемеров, ставил ландграфов над присоединёнными землями и требовал, чтобы у себя они начинали то же самое. Тысячи решений, и каждое третье приходилось переделывать заново