– Ступай. Прогуляйся на свежем воздухе. Выпей чашечку кофе с пирожным или повидайся с девушкой, за которой ухаживаешь. А я пойду узнаю, что от меня хочет Мирея. Потом верну на место эту штуковину и поговорю с Тунюком.

Радир вышел из комнаты. Амадея последовала за ним. На несколько мгновений она задержалась у зеркала, висевшего на стене, дабы проверить, все ли в порядке с ее лицом. Несмотря на то что она всегда была очень аккуратна, на ее лбу и над правой бровью проступили пятна фиксатора для волос. Амадея, смочив слюной кончик носового платка, потерла пятна, заметив при этом, что в волосах ее появились новые серебряные нити. Тихонько выругавшись, Амадея вырвала седые волоски.

«Ты слишком стара, чтобы быть тщеславной», – сказала она себе, ибо считала, что именно так должны думать все вокруг. Сама она думала иначе. Бросив в зеркало еще один беглый взгляд, Амадея вышла в коридор. Опустила свободную руку в карман, открыла лежавшую там крохотную жестяную коробочку и извлекла комочек ароматного пчелиного воска. По пути она грела его в ладони. Все сотрудники архива тщательно мыли руки прежде, чем коснуться ценных предметов, благодаря ухищрениям древней магии в архиве всегда было сухо и прохладно. Для ценных экспонатов это, конечно, было благом, а для человеческой кожи – бедствием. Амадея сокрушенно взглянула на свои пальцы, покрытые заусеницами, и принялась разминать воск еще яростнее, большим пальцем втирая его в кожу. Потом она переложила кроличий череп в другую руку, чтобы втереть воск в освободившуюся ладонь.

«Тщеславная, тщеславная, тщеславная!» – мысленно твердила она, идя по коридору, мимо многочисленных дверей, украшенных затейливыми металлическими решетками. За каждой из этих дверей работали сотрудники архива, хранители несметных сокровищ. Когда цивилизация отступила под натиском армии подменышей, все, что имело ценность, было привезено в Семиллу. За пределами Соляной Стены лежало в руинах то, что осталось от прежних стран и королевств, но доказательства того, что они когда-то существовали, бережно хранились в Имперском архиве.

Амадея глубоко вдохнула, вместе с воздухом наполнив грудь пылью, ароматом прошлого и обещаниями. Она оказалась у железной лестницы, ведущей вниз, на главный этаж. Да, порой на ее долю выпадала дерьмовая работенка, но, как правило, Амадея не имела ничего против.

– Она тебя вызвала? – спросила Зойфия, когда хранительница вошла в приемную. – Тебе известно, что она передала Ставио мою бронзу? – Высокий голос Зойфии нервно дрожал. – Оказывается, у нас есть бронзовые статуи династии Бикоро, еще не внесенные в каталоги! Я их в глаза не видела, а Ставио…

– Тебе тоже доброго дня, Зойфия, – перебила ее Амадея. – Тут важно знать, кто…

– Если ты спрашиваешь, кого изображают статуи, то, скорее всего, королеву династии Бикоро и принца-консорта…

– Но я хотела спросить совсем о другом! Кто сделал запрос, вот что меня интересует.

Женщина вперила в Зойфию пристальный взгляд.

Когда Амадея оказалась в архиве впервые, она отчаянно завидовала работавшим здесь специалистам. Цели, стоявшие перед ними, были четкими и ясными. Конечно, они мало походили на колдунов из древних легенд и преданий, и все же их работа напоминала колдовство; все они были наделены искусством «разговаривать» с металлами, драгоценными камнями, чернилами и костями. Каждый материал отвечал своему специалисту, сообщая необходимые сведения и даже подсказывая, какие манипуляции допустимы, а какие – нет. Но ныне специалисты утратили это искусство, некоторые полностью, иные в значительной степени. Иногда избирательное сродство, существующее между архивариусом и предметом, который он исследовал, было так слабо, так прерывисто, что до специалиста доносился лишь прерывистый шепот – «да, я тебя знаю».

Но когда они достигали пика своих способностей и поворачивались лицом друг к другу, магия обретала алчность и становилась опасной. Специалисты по бронзе, обладая всей силой избирательного сродства, могли отыскать булавку в грязной луже, починить сосуд, отлитый тысячу лет назад. Более того, достигнув глубокого единения со своим материалом, они были способны уговорить олово и медь слиться воедино, и, подобно древним колдунам, сотворить нечто новое. Но каждое действие, каждая попытка требовали усиления избирательного сродства, и, если специалист не был достаточно осмотрителен, его затягивал новый виток магической спирали, влекущий к полному слиянию с материалом, который в конце концов поглощал человека раз и навсегда.

Стоит ли говорить, что перед Амадеей стояли две чрезвычайно сложные задачи: следить за тем, как действует избирательное сродство, и удерживать наделенных им специалистов от полного слияния. Про себя она отметила, что пальцы Зойфии беспрестанно барабанят по столу, а в голосе ее звучат зловещие нотки безумия. Помимо бронзовых статуй, в мире для нее не существовало ничего достойного внимания.

– Как ты себя чувствуешь? – осведомилась Амадея.

– Прекрасно, – ответила Зойфия, тряхнув своими растрепавшимися кудрями.

Иногда хранительнице казалось, что ее подопечные твердят эти слова как заклинание. «У меня все прекрасно». Я утратил представление о собственной личности, я превращаюсь в неодушевленный предмет, но у меня все прекрасно. Я провел всю ночь поедая стекло и разговаривая с костями, но у меня все прекрасно. Я постепенно превращаюсь в золото и притягиваю деревья сквозь половицы, но у меня все прекрасно.

– Ты сегодня завтракала? – спросила Амадея, пытаясь заглянуть Зойфии в глаза и понять, насколько широки ее зрачки и какого цвета роговица. Никаких бронзовых крапинок она не заметила, и это было хорошим признаком.

– Тебе лучше поспешить, – заметила Зойфия. – Мирея хочет, чтобы ты помогла этому писцу из ордена Пареми. Было еще два – старый толстяк, который, судя по всему, вообразил, что здесь можно действовать криком и угрозами, и молодой красавчик, занудный, как нотариус в театральной пьесе. Но эта парочка убралась восвояси. Тот, что остался, тоже молодой, но низкорослый и невзрачный. Да и имя у него какое-то дурацкое. Сейчас он у Миреи. – Несколько мгновений Зойфия молчала, прикусив губу, но наконец добавила: – Этот писец Пареми работает на семью Кирацци. Думаю, тебе следует об этом знать.

Грудь Амадеи болезненно сжалась; тревоги, связанные с Зойфией, внезапно улетучились, уступив место новым.

– Ох, – выдохнула она, и через мгновение повторила: – Ох! – словно это могло что-то исправить.

В памяти ее всплыли строчки письма. «Прошу, не сомневайся во мне. Любовь и уважение, которые я к тебе питаю, останутся неизменными. Здесь, за Стеной, нет такой силы, которая заставила бы меня изменить свои чувства к тебе, моя дорогая».

– Какая неожиданность, – произнесла она, откашлявшись. – И что хотят получить Кирацци?

– Много всего. Разную ерунду. И среди прочего – бронзовые статуи. Если Мирея поручит Ставио заняться ими… – Зойфия осеклась. – Единственное, что я могу утверждать с уверенностью: заказчик не Ибрамо. Будь это он, Мирея ни за что не вызвала бы тебя. Со мной она бывает сурова до бессердечия, но с тобой…

– Так или иначе мне придется иметь дело всего лишь с писцом из ордена Пареми, – перебила Амадея. «Кто мог рассказать Зойфии, что Ибрамо Кирацци играл в моей жизни особую роль», – вертелось у нее в голове. И что именно открыл этот неведомый рассказчик?

«Любовь не в силах выдержать натиск реальности, и мое прошлое таит в себе слишком много опасностей. Брак с Бенедиттой мог бы изменить многое». Строчки письма упорно стояли у нее перед глазами.

– Уверена, этому писцу можно найти другого помощника, – долетел до нее голос Зойфии. – Совершенно не обязательно, чтобы им занималась именно ты. Если хочешь, я могу…

– Зойфия, у тебя достаточно своих обязанностей, – поспешно возразила Амадея, выныривая из омута воспоминаний. – Спасибо тебе за заботу. Не сомневайся, я непременно напомню Мирее, что ты хочешь участвовать в поиске бронзовых статуй. Когда будешь к этому готова. То есть не сегодня. – Она указала на череп: – Можно я оставлю это у тебя?