– Полагаю, тебе следует помолиться Святой Килфит, – непререкаемым тоном изрекла Долита. – Возможно, тебе стоит сделать ее своей личной покровительницей.
Иния сложила руки на коленях, с трудом подавив желание коснуться амулета, свисавшего с одного из ее рогов. Это был соляной кристалл Святой Эйслы, повелительницы Соли, мученицы, которая возвела Соляную Стену, защитившую Семиллу и ее протектораты от нашествия подменышей. Конечно, Святая Килфит, повелительница красок, была почитаема не меньше.
Но это не повод для того, чтобы менять покровительницу.
– Вашими устами вещает мудрость, реза, – произнесла она вслух. – Долго ли те, кто остался в Макваме, будут вынуждены обходиться без вас?
– Я намерена вернуться послезавтра, – сообщила Долита. – Лорд Обиджен полагает, будто настолько затуманил мой разум своими сладкими речами, что я одобрю его кощунственное намерение проделать в Стене дыру и выдать ее за повреждение, оставшееся со времен войны.
Старуха покачала головой, выражая величайшее неодобрение, и несколько раз мигнула третьим, ночным глазом, расположенным посреди лба.
– Конечно, я не намерена участвовать в этом отвратительном политическом маневре. И я скажу ему без обиняков – весь ул-Бентуран глубоко огорчен тем, что он осмелился потревожить Святую Эйслу, а также Мучеников Соли и Железа. Будь моя воля, его «Вторая Стена» неминуемо оказалась бы на свалке истории. Высказав ему все это, я вернусь домой. – Реза сложила руки на груди и наклонилась к Инии: – Вот еще что. Может, ты обладаешь сродством только с черными чернилами, произведенными из костей? Кто-нибудь проверял это? Ты молилась Святой Аломалии?
Иния осталась ночевать в доме родственницы. Когда сумерки сгустились, Долита превратилась для нее в сгусток тепла, ибо именно так воспринимал ее ночной глаз Инии. Какая реза позволила бы молодой девушке поздно вечером идти по городу, полному опасностей? Так что, разумеется, Иния покинула гостеприимный дом только утром. Простившись с резой и хозяйкой, она вернулась в архив с приказом молиться шести святым, которым она не молилась прежде, и твердым намерением поговорить с кое-кем живым.
Иния отыскала Тунюка в комнате, которую все они называли «Хранилище Костей». Он, сгорбившись, сидел за своим рабочим столом. В свете борсианских ламп, голубоватом и тусклом, его трудно было разглядеть – кожа, темная, как у всех представителей народа Алоджан, сливалась с царившим в комнате сумраком. Подняв блестящие глаза от подноса, на котором лежали костяные и каменные бусины, он вперил взгляд в девушку.
– Если Амадея прислала тебя сделать мне выговор, прежде верни кроличий череп, – произнес он своим звонким голосом. – И сразу скажу, Радир лгун и обманщик. Я его ненавижу.
Иния затворила дверь, закрыла дневные глаза и открыла ночной, тот, что находился высоко во лбу, там, где начинались рога. То, что она при этом ощутила, напоминало дуновение теплого воздуха, долетевшее от кипящей кастрюли. Тунюк более не растворялся в сумерках, тепловые полосы помогали ей различить очертания его нескладного долговязого тела.
Подойдя к столу, Иния уселась напротив Тунюка, подперла голову ладонями и слегка тряхнула рогами, так, что висевшие на них амулеты тихонько зазвенели.
– Я должна тебе кое-что сказать. Передай отцу своего гнезда, что сегодня вечером реза ул-Бентуран намерена вступить с ним в непримиримый спор. Так что пусть будет к этому готов.
– Не буду я ему ничего передавать, – проворчал Тунюк. – Дела лорда Обиджена меня никак не касаются. И в любом случае у меня нет ни малейшего желания выслушивать рассуждения о том, что мне необходимо найти пару и построить свое гнездо. Обиджен почему-то вбил себе в голову, что, если я буду жить отшельником, я утрачу драгоценный дар разговаривать с костями.
– Я вчера тоже получила свою порцию наставлений. Реза считает, что я должна из кожи вон лезть, чтобы избавиться от сродства с чернилами. Она уверена, это возможно.
– Конечно, возможно. Мы все добровольно избрали свой удел. – До слуха Инии долетело звяканье очередной бусинки, которую Тунюк опустил в крошечную коробочку.
– Кварц, – ухмыльнулся Тунюк. – И за что только Радир получает жалованье?
– Мне нужно идти в часовню, – сообщила Иния, однако не двинулась с места. Ей вовсе не хотелось просить Святую Килфит или Святую Аломалию вмешиваться в ее дела.
Тунюк испустил тяжкий вздох, и Иния услышала шорох листка бумаги. Мгновение спустя Тунюк коснулся ее руки, вручая листок, пальцы его были холодными и такими липкими, что едва не приклеились к ее коже.
Ее нервные окончания ощупывали каждый завиток чернил; казалось, строчки испугались, ощутив ее близость.
Чувствовать, видеть, осязать. Ни одно из этих слов не подходило здесь полностью. Иния сама не могла определить, что происходит, когда чернила пульсируют под ее пальцами, пробуждая воспоминания о скрипе пера, открывая намерения писавшего и рассказывая о месте, где он находился. Это был запрос, официальная форма, заполненная уверенным почерком главного архивиста, с короткими примечаниями, сделанными торопливой рукой Амадеи. Сажа, входившая в состав чернил, напоминала о пологих холмах Семиллы, о виноградниках, тронутых заморозками. У Инии слегка защипало в носу от запаха дыма и виноградных листьев, высушенных солнцем.
Она вспоминала о городах, прежде располагавшихся в каньоне, вспоминала о затерянных подземельях, в которых обитали святые. Вспоминала о том, чего никогда не видела собственными глазами. Иния вздрогнула и пошевелила пальцами ног в башмаках. Ее сознание все глубже и глубже тонуло в чернилах, она ощущала, как слова соскальзывают со страницы и ползут по ее пальцам, залезая под ногти. Иния не пребывала в полном слиянии, и потому границы между нею и чернилами не размывались полностью. Она оставалась собой, чернила оставались чернилами, несмотря на то что все ее существо ощущало родство с ними. Но степень слияния была безопасна, хотя и не приносила ей настоящего удовлетворения.
Чернила наполняют рот, затекают в нос. «Мама, я люблю тебя, хотя и не могу сказать об этом сейчас. Но чернила не умеют любить. Мне очень жаль». Иния вскинула голову, отдернула руки от чернильных строчек и коснулась амулета Святой Эйслы. Глубокое удовлетворение могло ей подарить только полное слияние, чреватое опасностями, грозящее крутым витком спирали. Хотя Иния часто думала о мученическом конце Святой Эйслы, самой ей ничуть не хотелось оказаться во власти спирали и потонуть в чернилах. Тем более что это не принесло бы ни малейшей пользы никому из живущих на земле.
– Твоя реза и правда думает, что ты способна овладеть иным сродством, если сама того захочешь, – донесся до нее голос Тунюка. – Способна умолить святые скелеты сделать тебя другой. В следующий раз, когда окажешься в ее обществе и она начнет свое занудство насчет краски, черных костей и песочных камней, просто-напросто пошли ее подальше.
– Это вряд ли возможно, – невесело усмехнулась Иния.
– Тогда это сделаю я, – решительно заявил Тунюк. – Все это старичье должно заниматься своими делами и не лезть в наши.
Иния покачала головой. Тунюк неисправим, подумала она, а вслух спросила:
– Как ты себя чувствуешь?
– А почему ты об этом спрашиваешь? – фыркнул он. – Потому что беспокоишься обо мне? Или просто из гнусного любопытства?
– Я о тебе беспокоюсь. Мы все о тебе беспокоимся.
Тунюк поднял голову от бусин. Теперь взгляд его сверкающих глаз был устремлен на Инию.
– Не вижу поводов для беспокойства. Все идет в полном соответствии с циклом. Спираль никого не затягивает вне расписания.
– Нет, это не так, – возразила Иния. – Да будет тебе известно, когда меня второй раз затянула спираль, это произошло совершенно неожиданно. – Девушка судорожно сглотнула. «Чернила наполняют рот, чернила затекают в нос», – пронеслось у нее в голове. – Ты здесь не один… и тебе ни к чему пребывать в печали и отчаянии.
«Я знаю, что это такое – чувствовать себя одиноким и потерянным», – мысленно добавила она и обхватила себя руками за плечи. Она вспомнила о пещере, в которой жила ее семья, пещере, где не было ни книг, ни чернил. Народ Орозханди никогда не имел сродства с ними. В родном доме никто не знал, что ей необходимо. Никто не знал, что страх и одиночество завладевают ее душой. Никто не знал, какими черными бывают угли на пепелище.