Нежданный визит городского начальства в Кричиви не остался без последствий. Саломатин с Крайневым разработали систему оповещения об опасности: в каждой деревне имелся наготове человек с верховой лошадью, который знал, куда и к кому скакать в случае тревоги. Батальон Саломатина мог быстро вступить в бой или же укрыться от превосходящих сил противника. До наступления холодов закончили строительство лесной базы. Соорудили огромные землянкиблидажи с обшитыми лесом стенами, в каждой имелись нары, столы, печь. Всего в лагере могло разместиться до двухсот человек. Боеприпасы из Рулинки разнесли по укромным местам, даже шрапнель. Саломатин хотел половину снарядов взорвать, считая, что их не расстрелять и за пять лет, но Семен отстоял. Както сама собой сложилась иерархия. Главой военной и административной власти стал Саломатин, Семен - его заместителем. Крайнев должности не имел, кроме той, что наделили его немцы, он старательно уклонялся от всяческих постов, отговариваясь особым заданием. Но на любом совещании последнее слово было за ним. Крайнев недоумевал, но ситуацией пользовался: мужики в деревнях не шибко хотели ссориться с немцами, надеясь пересидеть лихолетье за печкой. На Семена и даже Саломатина могли шикнуть, распоряжения Крайнева выполняли неукоснительно. Он както спросил Семена о причине.
- Что тут непонятного? - пожал плечами Семен. - Прежняя власть забирала и командовала, толкла мужика в шею и плечи. При тебе жить стали! Старост выбираем, все решаем на сходах, закрома у всех полные - на свадьбах деревни днями гуляют!
- Без меня не гуляли бы? - усмехнулся Крайнев.
- Боялись бы… - серьезно ответил Семен.
Как бы то ни было, инфраструктура сформировалась и работала. Крайнев все чаще думал: здесь он более не нужен. Можно возвращаться в Москву. Если б не Соня…
Умело пущенный слух о гибели мужа помог: Соню молчаливо признали вдовой. Крайнев понятия не имел, в самом ли деле военврач Гольдберг в плену, но и не врал. Заканчивался трагичный сорок первый год, число пленных красноармейцев и командиров исчислялось миллионами, а часть Гольдберга к началу войны стояла под Минском… Шансы выжить у него было никакие. Как вдова, Соня имела право на личную жизнь. В мирное время требовалось некоторое время носить траур, но теперь было не до условностей. Солдатки в деревнях, обосновано полагая, что мужей не дождутся, крутили любовь с бойцами Саломатина, в споре за мужиков нередко доходя до рукоприкладства. Саломатину постоянно приходилось выслушивать жалобы, ему это быстро надоело. Комбат ввел суровый казарменный режим и отпускал бойца в увольнение, когда за ним приходили. Если являлись две женщины, увольнение отменялось. Как и в случае жалобы. Донжуаны в роте перевелись, зато посыпались просьбы жениться. Поначалу Саломатин категорически запрещал, но когда число потенциальных женихов в батальоне превысило количество стойких холостяков, скрепя сердце, согласился. Формальных оснований для запрета не было: советская власть красноармейцам женитьбу разрешала.
Саломатина с Крайневым звали на каждую свадьбу. По обоюдному согласию они не ходили. Свадьбы гремели ежедневно: убранный урожай лежал в закромах, полевые работы кончились, в деревнях спешили отгулять до рождественского поста. Батюшки, исчезнувшие при советской власти, появились как изпод земли, и венчали молодых. Ситуация сама подсказывала, как отучить Соню от надуманных страхов. Где можно мягко влиться в общество, как не свадьбе? Крайнев стал принимать приглашения. По деревенскому обычаю на свадьбу следовало приходить вместе с женой, возлюбленные являлись порознь. Крайнев демонстративно приводил Соню, сидел с ней рядом, пил, закусывал, танцевал… На первой свадьбе на них смотрели во все глаза, забыв о молодых. На второй Соню ждали, и весь вечер поглядывали с интересом. После третьей стало ясно: Крайнев везде появляется с Соней, следовательно, она жена.
Поначалу Соня чувствовала себя неловко, дичилась. Но вскоре повеселела.
- Меня каждый день больные поздравляют! - сказала она Крайневу вечером. - Говорят: вы такая красивая пара!
- Да ну?! - подыграл Крайнев.
- Говорят: понимаем, почему выбрал тебя! Ты ученая, - продолжила Соня. - Наши дочки, говорят, красивые, но необразованные. И одеты хуже.
- Врут.
- Почему? - удивилась Соня.
- Как не одевай их дочек, выйдут пугала. Красавица ты одна!
- Подлизываешься! - вздохнула Соня, целуя его в висок. - Но слушать приятно! Может, нам свадьбу сыграть?
- Ты замужем, - возразил Крайнев.
- Какой муж! - обиделась Соня. - Сам знаешь… Я даже фамилию не меняла: была Гольдман, стала бы Гольдберг. Если явится - прогоню!
- Прогонишь - поженимся. Не раньше.
Соня обиженно отвернулась. Крайнев сделал вид, что встает с койки. Соня подскочила, и, как кошка лапками, прижала его к матрацу.
- Чуть что, сразу бежать! - сказала сердито. - Хоть ты привязывай!
- Можно попробовать, - согласился Крайнев…
Желание Сони держать его возле себя, ее беспричинная ревность поначалу забавляли Крайнева. Затем он стал уставать. Сонина любовь напоминала болезнь: она страдала, когда он отлучался, но продолжала беспокоиться, когда он был рядом. Что, если Крайнев уйдет насовсем, найдет себе другую, попадет под шальную пулю, окажется в подвале СД - она изобретала ежедневно тысячи опасностей и, рассказывая о них, плакала. Крайнев списывал это на нервы (Соне и вправду хватило лиха с головой!), поил любимую лекарствами, не жалел ласковых слова и горячих поцелуев. Помогало не надолго. Чуть воспрянув, Соня принималась за старое. Жить постоянно в такой атмосфере было тяжко, поэтому Крайнев прервал медовый месяц, вернулся в свое время и пробыл в нем неделю - отдыхал от страстей. Имелось и дело - бланки аусвайсов. По возвращению Крайнев позвал Давида. Он заставил Соню помириться с братом. Давид был рад необыкновенно: он любил сестру. Было еще одно обстоятельство. Грехопадение Сони ставило их вровень, его скоропалительный брак отныне не подлежал осуждению.
Крайнев поручил Давиду объехать деревни и сфотографировать спасенных евреев. Заодно переписать их имена и помочь выбрать новые фамилии: еврейская в аусвайсе гарантировала смерть. Давид выполнил поручение блестяще. С фамилиями затруднений не возникло: спасенные стали родственниками приютивших их семей. В районе заметно прибавилось Ивановых, Петровых, Сидоровых и Воробьевых. Появился даже один Шишигин. Эту фамилию Крайнев забраковал: немцы не настолько хорошо разбирались в происхождении славянских фамилий, чтоб определить в необычном звучании русские корни. Шишигин стал Шишовым. Крайнев планировал усадить за выписку аусвайсов Соню, но она была постоянно занята, к тому же с институтских времен приобрела отвратительный "врачебный" почерк. После нескольких проб выбрали Настю. Она хорошо знала немецкий, а буквы выписывала прямо готические. Настю устроили в комнате Сони, и первое время Крайнев буквально висел за ее плечом - контролировал. Соня стала ревновать, забегала каждые пять минут; поэтому Крайнев, убедившись, что у Насти получается, переместился к жене. Он помогал ей бинтовать, накладывать лубки на сломанные руки и ноги, держал больных, когда Соня вскрывала им нарывы или чирья. Соне его помощь нравилась: при виде Крайнева пациенты становились немногословными и терпеливыми.
- Из тебя вышел бы хороший врач, - сказала както она. - Жаль…
- Чего? - не понял Крайнев.
- С детства мечтала выйти за врача, - улыбнулась Соня и вздохнула: - Почему так получается? Врач оказывается плохим человеком, а хороший - не врачом?…
Соня была так довольна его участием, что даже похвалила Настю:
- Девочка умная, послушная, старательная. Не красавица, конечно, - поспешила добавить Соня. - Но душа у нее добрая…
Крайнев не стал рассказывать о недавнем происшествии. Разбирая вечером постель, он нащупал в подушке нечто постороннее. Сняв наволочку, обнаружил аккуратно вспоротый и зашитый уголок наперника. Внутри оказалась сухая лягушечья лапка, перевязанная суровой ниткой. Утром Крайнев положил лапку перед Настей. Щеки ее заалели.