Я поправил форму, застегнул куртку и осмотрел себя. Вид был соответствующий: грязный, небритый, одежда в болотной жиже, ботинки покрыты красной глиной. На перебежчика я был похож гораздо больше, чем на разведчика. Главное, чтобы часовые увидели разницу. Я уже не скрываясь вышел на дорогу и пошёл вперёд, держа руки так, чтобы их было хорошо видно. Прошёл метров сто, потом ещё пятьдесят. Дорога поднялась на холм, и впереди между деревьями показался земляной вал. Над ним торчали мешки с песком и ствол пулемёта. Я остановился. Пулемёт сразу развернулся в мою сторону.

Кто-то громко закричал по-португальски. Слов я не разобрал, но смысл был понятен без перевода. Я поднял руки над головой.

— Não atire! — выкрикнул я. — Não atire! (Не стрелять).

Эту фразу я заучил лучше остальных. На валу появились ещё несколько голов. Кто-то снова закричал. Теперь явно требовали лечь или встать на колени, но какое именно действие от меня хотели, я не понял. Я остался стоять с поднятыми руками.

— Oficial soviético! — произнёс я следующую заготовленную фразу. — Quero me entregar! (Советский офицер. Хочу сдаться).

Получилось, наверное, ужасно. Я и сам едва узнавал знакомые слова в собственном произношении. На валу замолчали. Затем сразу несколько человек заговорили одновременно. Я понимал отдельные слова, но собрать их в предложения не мог.

— Sem armas! — крикнул я. — Sozinho! (Без оружия. Один).

В ответ снова раздалось несколько вопросов. Я повторил:

— Oficial soviético. Quero me entregar. Não atire.

Больше сказать было почти нечего. Из-за укреплений начали выходить вооружённые люди. Три человека шли осторожно, рассредоточившись. Один держал меня под прицелом, двое заходили с флангов. Двигались они гораздо грамотнее утреннего патруля. Когда до меня осталось метров двадцать, старший что-то приказал. Я не понял. Он повторил громче, указал стволом вниз, потом на мою голову.

До меня дошло. Я медленно опустился на колени и сцепил пальцы на затылке. Один из бойцов приблизился сбоку. Автомат он держал у плеча, палец лежал на спусковом крючке. Второй подошёл сзади и резко толкнул меня лицом в землю. Щекой я врезался в горячую пыль. Руки заломили за спину и принялись обыскивать. Нашли тонкую металлическую пластинку, которой я открыл наручники. Боец показал её старшему и что-то спросил. Я слов не понял, но догадался, о чём речь.

— Algemas, — сказал я, вспомнив нужное слово, и показал руками наручники.

Объяснение получилось не слишком убедительным. Мне стянули запястья ремнём и поставили на колени. Один из бойцов что-то спросил, указывая назад, в сторону дороги.

— Sozinho, — снова ответил я. — Sozinho. (Один).

Он повторил вопрос, уже раздражённо. Я покачал головой, показывая, что не понимаю.

— Não compreendo.

Эту фразу я тоже выучил заранее. Боец заговорил медленнее, будто от этого его речь должна была превратиться в русский язык. Я разобрал слова «оружие» и «где».

— Sem armas.

Он не поверил. Показал на мою форму, потом изобразил автомат.

— Longe, — ответил я. — Deixei. (Далеко. Оставил).

Кажется, именно это я и сказал. По крайней мере, надеялся. Старший внимательно посмотрел на меня, потом отдал приказ. Двое бойцов ушли по дороге в ту сторону, откуда я пришёл. Искать автомат, видимо, не собирались, просто проверяли, нет ли за мной других людей. Меня подняли на ноги и повели к укреплениям. Я попытался повторить главную заготовленную фразу:

— Quero falar com comandante. (Хочу говорить с командиром).

Никто не ответил.

— Comandante, — повторил я.

Один из бойцов ткнул меня стволом между лопаток, предлагая поменьше разговаривать и быстрее переставлять ноги. За земляным валом находилась линия траншей, дальше виднелись несколько блиндажей, грузовики под маскировочными сетями и две миномётные позиции. На открытой площадке стоял старый БТР, явно захваченный у ангольцев. Чуть дальше возвышалась мачта радиостанции. Значит, я не ошибся, связь здесь была. Офицеры тоже должны были быть.

Новость о необычном пленном уже успела разлететься по гарнизону. Из блиндажей выходили бойцы. Они окружали нас, показывали на мою форму, громко переговаривались и смеялись. Несколько человек пытались задавать вопросы. Я ничего не понимал и только повторял:

— Oficial soviético. Quero falar com comandante.

В конце концов нас встретил чернокожий офицер в более чистой форме и мягкой полевой кепке. Знаков различия я не разглядел, но остальные сразу расступились, а сопровождавший меня старший начал докладывать. Говорил быстро, показывая сначала на меня, потом в сторону поймы. Несколько раз продемонстрировал найденную пластинку.

Офицер задал мне вопрос. Я не понял ни слова.

— Não compreendo, — честно ответил я.

Он повторил медленнее. Безрезультатно.

— Oficial soviético, — сказал я. — Quero me entregar. Quero falar com comandante.

Офицер раздражённо посмотрел на сопровождающих. Видимо, моё утверждение, что я хочу поговорить с командиром, уже начинало казаться издевательством, потому что командир стоял передо мной. Тогда я перешёл к английским заготовкам:

— Soviet officer. I surrender. Political asylum.

Последние два слова прозвучали особенно плохо. Я повторил их ещё раз:

— Political asylum. South Africa.

Офицер УНИТА английского, судя по выражению лица, не знал. Зато один из стоявших неподалёку бойцов насторожился и позвал кого-то из блиндажа. Через минуту появился высокий европеец в коротких шортах, выцветшей рубашке и разгрузке. На голове у него была широкополая панама. В руках он держал кружку. Южноафриканец. Он подошёл ближе и что-то спросил по-английски. Я разобрал только два слова: «who» и «you».

— Soviet officer, — ответил я. — Sergey Seryogin. I surrender.

Европеец нахмурился и задал ещё один вопрос. Слишком быстро.

— Slowly, — попросил я. — My English… bad.

Он повторил медленнее. Теперь я понял, что он спрашивает, откуда я пришёл.

— Cuito Cuanavale, — ответил я и показал назад. — Alone. Through swamp.

Получилось коряво, но смысл он уловил. Перевёл офицеру УНИТА. Тот переспросил, затем посмотрел на меня с явным недоверием. Южноафриканец задал следующий вопрос. На этот раз я не понял почти ничего.

— I do not understand.

Он попробовал иначе. Указал на меня, потом на сторону фронта, после чего изобразил бегущего человека.

— Escape, — сказал я. — Arrest. Soviet arrest.

Эти слова тоже входили в заготовку.

— Why arrested?

Смысл вопроса я понял, но отвечать не собирался, даже если бы хватало слов.

— Political asylum, — повторил я. — Important information. Officer. Need… big commander.

Последняя фраза получилась особенно нелепой. «Большой командир». Хорошо ещё, что не «толстый». Южноафриканец переспросил:

— Senior officer?

— Yes. Senior officer. Radio. South Africa.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом перевёл сказанное. Чернокожий офицер выслушал, задал несколько вопросов европейцу. Тот пожал плечами. Похоже, они оба пока не понимали, кто перед ними: настоящий перебежчик, сумасшедший, заблудившийся советский военный или диверсант с очень плохим английским. Я решил использовать последнюю подготовленную фразу:

— I have information. Soviet Army. Important. I ask political asylum.

Выучил я её заранее, поэтому произнёс почти без остановок. Южноафриканец сразу заметил разницу. До этого я мучительно подбирал каждое слово, а теперь выдал целое предложение.

— You learned this phrase?

Вопрос я понял не полностью, но общий смысл уловил.

— Yes, — ответил я. — Before.

— Before escape?

— Yes.

Он прищурился.

— Who taught you?

Вот этого вопроса я не понял.

— I do not understand.

Южноафриканец повторил, указав сначала на меня, потом на рот, словно спрашивал, откуда я знаю английские слова. Я сделал вид, что наконец разобрался.