Голос у него оказался ниже, чем я ожидал.

— А какое у меня положение?

— Очень тяжёлое.

— В медицинском смысле или в юридическом?

— В обоих.

— Медицинское меня беспокоит больше.

— Напрасно, — ответил он. — Малярия пройдёт, рана заживет, а некоторые последствия служебной проверки остаются на всю жизнь.

Климов бросил на него быстрый взгляд, но не остановил. Видимо, скрытая угроза прозвучала именно тогда, когда требовалось.

— Тяжелее, чем было в Беркоте или в буше, уже не будет, — сказал я. — Поэтому не надо меня пугать. Я пуганый.

Серов усмехнулся одними губами.

— Все так говорят в начале.

— А потом?

— Потом начинают вспоминать на перегонки, кто бысрее.

— Мне нечего вспоминать.

Климов снова раскрыл папку.

— Последний раз задаю вопрос в простой форме. Где находятся деньги, полученные за алмазы?

— Слава богу, что последний. Отвечаю ещё раз, не знаю.

— Вы готовы подтвердить эти ответы письменно?

— Готов.

— Под подпись об ответственности за дачу заведомо ложных показаний?

— Готов.

— Понимаете, что в случае обнаружения сокрытых ценностей ваши сегодняшние ответы будут рассматриваться как сознательная попытка воспрепятствовать проверке?

— Понимаю.

— Понимаете, что присвоение имущества в особо крупном размере в условиях боевой обстановки может квалифицироваться как тяжкое преступление? Наказание там предусмотрено вплоть до расстрела.

— Теперь понимаю.

— Речь может идти не только о присвоении. Сокрытие валютных ценностей, контрабанда драгоценных камней, злоупотребление служебным положением, преступный сговор. — Климов посмотрел мне прямо в глаза. — Очень надеюсь, что вы говорите правду. Потому что сейчас признание ещё можно представить как добровольную помощь следствию. После того как деньги найдут без вас, такой возможности уже не будет.

— Тогда найдите.

— Найдём.

— Хорошо.

— Вопрос только в том, где вы будете находиться к тому моменту.

Я не ответил. Он ждал, надеясь, что пауза заставит меня заговорить, однако я молчал. Старый следователь из прежней жизни любил повторять, что человек больше всего боится тишины и всегда старается заполнить её словами. Тогда я ещё не понимал, насколько он прав. Теперь понимал и не собирался облегчать им работу.

Первым молчание нарушил Лебедев. Он достал из папки несколько листов и положил их на одеяло.

— Пишите объяснение. Подробно, с момента выхода к броду до передачи дипломата командованию. Отдельно укажите, кто находился рядом при обнаружении денег и алмазов, кто имел доступ к рюкзаку и при каких обстоятельствах вы его открывали.

Я посмотрел на листы.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я едва кружку держу.

— Постарайтесь.

— Позовите врача.

— Врач уже высказал своё мнение, — сказал Климов. — Несколько страниц объяснения вашему состоянию не повредят.

— Это вы решили?

— Мы несём ответственность за проведение проверки.

— За моё состояние отвечает госпиталь.

— Не ищите причины отложить разговор. Чем быстрее вы дадите полное объяснение, тем быстрее мы закончим.

Лебедев протянул мне ручку. Я взял её правой рукой. Пальцы почти не слушались после лихорадки, а раненое плечо сразу отозвалось тупой болью. Ручка выскользнула и упала на одеяло. Лебедев поднял её и снова протянул.

— Можно писать медленно.

Первую строку я выводил почти минуту, ручка плясала по бумаге, перед глазами плыли круги. Буквы получались неровными, наползали одна на другую. Я начал начал описывать брод, поляну, самолёт, людей возле капота и начало боя. После нескольких предложений пришлось остановиться. Перед глазами поплыли серые пятна, к горлу подступила тошнота.

— Продолжайте, — тихо сказал Лебедев.

— Дайте воды.

Серов налил из графина полстакана и подал мне. Рука дрожала у меня так сильно, что большая часть воды выплеснулась на одеяло.

— Может быть вам помочь? — спросил он без сочувствия.

Я ничего не ответил, допил воду и продолжил писать. Особисты не торопили. Это тоже было частью давления. Они сидели и ждали, пока я медленно выводил строку за строкой, останавливаясь каждые несколько минут. Когда дошёл до осмотра джипов, в палату вошёл врач. Тот самый, который лечил меня последние дни. Увидев посетителей, бумаги на кровати и моё лицо, он сразу нахмурился.

— Что здесь происходит?

Климов поднялся.

— Служебная проверка.

Врач подошёл к койке, взял меня за запястье и несколько секунд считал пульс.

— У него снова поднимается температура.

— Мы почти закончили.

— Он после тяжёлого приступа малярии, с заражённой раной и сильным истощением. Ему запрещено любое перенапряжение.

— Он способен отвечать на вопросы.

— Способен отвечать не означает, что ему можно устраивать многочасовой допрос.

— Прошло меньше часа.

— Для него сейчас и десять минут много.

Врач забрал у меня ручку и посмотрел на исписанный лист.

— Допрос окончен.

— Это решаете не вы, — спокойно сказал Климов.

— В этой палате решаю я.

— Не вмешивайтесь в вопросы, которые не относятся к медицине.

— Его состояние относится к медицине. Хотите продолжать — принесите письменное разрешение начальника госпиталя и подпишите документ, что лично принимаете ответственность за возможное ухудшение.

Климов посмотрел на врача.

— Вы понимаете, что препятствуете проведению служебной проверки?

— Я выполняю свои обязанности. У больного тахикардия, лихорадка и признаки обезвоживания. Ещё полчаса ваших вопросов, и вместо объяснения получите реанимацию.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Врач не отвёл глаз. Лебедев первым начал собирать бумаги.

— Мы вернёмся позже.

— Когда я разрешу с ним разговаривать, — сказал врач.

— Не вы будете определять порядок проведения проверки.

— Порядок проверки определяйте где угодно. В моей палате вы не будете доводить пациента до осложнений.

Климов застегнул папку и подошёл к кровати. Наклонился ближе, чтобы врач не слышал, хотя тот стоял всего в нескольких шагах.

— Советую вам ещё раз всё обдумать, Серёгин. Такие деньги бесследно не исчезают. Они обязательно найдутся, а вместе с ними найдутся люди, которые знали, где они находятся. Вопрос только в том, успеете ли вы назвать место раньше остальных.

— Мне нечего называть.

— Чистосердечное признание и помощь в возвращении государственного имущества могут существенно облегчить вашу участь. Позднее этот разговор уже не повторится. И ещё… Не забывайте, что вы нарушили прямой приказ, который запрещает советникам участвовать в боевых действиях. Из-за ваших незаконных действий погиб человек, и вы и так под угрозой трибунала.

— Я не видел никаких других денег. В разведрейт я пошел со своей группой по прямому приказу своего непосредственного начальника, и перед тем как идти, подал письменный рапорт, который приняли. И ещё, если бы мы не пошли, погибло бы гораздо больше людей, чем один Самуэль. Ещё одна группа ангольского или кубинского спецназа, и сотни людей при атаке противника. Мы задачу выполнили, потерь среди советников нет. Мне нечего больше добавить.

Климов выпрямился.

— Тогда готовьтесь отвечать за свои слова.

— Я готов.

Он ещё несколько секунд смотрел на меня, затем повернулся к двери. Трое вышли, Серов закрыл её, перед выходом многообещающе на меня посмотрев. Врач сразу опустил изголовье кровати и приложил ладонь к моему лбу.

— Совсем с ума сошли. Вам разговаривать нельзя, а они протоколы заставляют писать.

Я закрыл глаза. Злость уходила, и вместе с ней возвращались слабость, озноб и тяжесть в голове.

— Доктор…

— Молчите.

Он позвал медсестру, велел вколоть мне жаропонижающее и заменить промокшее постельное бельё. За дверью ещё несколько секунд слышались приглушённые голоса особистов, затем шаги стихли.

Я лежал, глядя в потолок, и успокоиться. Вот нахрена я этот дипломат действительно с собой тащил? Хотел, как лучше, а получилось, как всегда. Двенадцать миллионов долларов. Камни такой стоимости не могли оказаться на той поляне случайно. Значит, встреча была гораздо серьёзнее, чем мы предполагали, а восемьсот семь тысяч действительно выглядели нелепо. Но других денег там не было. В этом я был уверен.