Барышня сохраняла удивительное спокойствие. Нрав у нее никогда не был мягким, а когда терпение иссякло и вскипела досада, резкое слово Се Вэя стало искрой, упавшей на сухой трут. Девушка вспыхнула, отважившись на поступок, на который раньше ей не хватило бы смелости. Но это была месть, и ничего больше.

Се Вэй тоже выглядел невозмутимым, однако его равнодушие было маской. Безучастное лицо Цзян Сюэнин отразилось в его глазах и растаяло, как темное облако, гонимое ветром. В глубине его взгляда поднималась грозная волна ярости, предвещая опасную бурю. Хотя мужчина не коснулся котенка, ему показалось, что леденящий холод проник сквозь ткань рукава и пробежал от плеча до кончиков пальцев, вызвав жуткий озноб. Руки онемели от напряжения. Младший наставник изо всех сил старался отогнать это ощущение и подавить бушующий в груди гнев, ибо разум твердил ему, что злость – самое бесполезное чувство. Но чем усерднее он пытался, тем выше вздымалась волна негодования.

Наконец, вопреки обыкновению, он не сдержался. Глядя девушке в глаза, он отчеканил:

– Нин-младшая… по-вашему, я слишком мягок и уступчив?

На людях Се Вэй называл ее второй барышней Цзян, наедине – второй барышней Нин. Резкое обращение «Нин-младшая» сорвалось с его уст впервые.

Цзян Сюэнин уловила неприкрытую угрозу и напряглась. Ледяная дрожь пробежала по спине, и девушка невольно попятилась, позабыв, что стоит на лестнице. Шагнув назад, она споткнулась о край верхней ступени, потеряла равновесие и едва не упала, но в последний момент Се Вэй схватил ее за предплечье.

Его пальцы, привыкшие держать кисть, были длинными и изящными, однако в них чувствовалась жестокость и сила. Он рывком притянул девушку к себе, та покачнулась и вынужденно подалась вперед. Его хватка напоминала стальные тиски и причиняла боль. В смятении подняв голову, Цзян Сюэнин увидела напряженную шею с выступающими жилами, неподвижный кадык, сжатые в тонкую линию губы и… пару хищных, безжалостных глаз. Облик младшего наставника переменился до неузнаваемости.

По коже барышни пробежал холодок. Лицо Се Вэя не внушало такого ужаса даже в прошлой жизни, когда он во главе отряда перекрывал выходы из дворца, сжимая длинный лук и равнодушно наблюдая за тем, как мятежники уничтожают императорскую семью.

Цзян Сюэнин хотела вырваться, но он держал крепко. Попробовала закричать, но не смогла выдавить ни звука. Мужчина смотрел на нее свысока, его неподвижная фигура напоминала скалу, излучая гнетущую мощь.

– Вы умны, – сказал он, – и избалованы. Когда вы впервые попали во дворец, я предупреждал: не злите меня.

– Я действительно избалована, – холодно усмехнулась Цзян Сюэнин. – Вы были совершенно правы, утверждая, что мое упрямство не искоренить. Кто бы мог подумать, что господин младший наставник проявит ко мне столько терпения?

– Разве я не должен был отчитать вас?

Девушка встретилась с ним взглядом:

– Раз надо уважать наставника и учение, значит, наставник всегда прав. Ученик учит то, что велит наставник, и соглашается со всеми его словами. Господин Се вправе ругать меня и осуждать…

Се Вэй молча смотрел на барышню, а та чувствовала, как ее ярость разгорается с новой, необузданной силой, заставляя говорить колкости.

– …Однако я не ожидала, что могущественный младший наставник наследного принца боится кошек. Вот уж и впрямь удивительно.

Лицо Се Вэя помрачнело, но Цзян Сюэнин даже не дрогнула.

– Вчера, когда вы, господин, попятились при виде крошечного котенка, у меня зародилась догадка. Вот только разве великий стратег может бояться жалкого зверька? Мысль была столь нелепой, что я усомнилась. Но сегодня подвернулся случай проверить, и выяснилось, что я не ошиблась. Оказывается, даже у великих мужей есть слабости, а просветленным мудрецам ведом ужас.

До этого дня Се Вэй выглядел как истинное воплощение совершенства, почти божество. Ничто в Поднебесье[14] не заставило бы его побледнеть. Цзян Сюэнин знала подлинную суть младшего наставника и поэтому испытывала перед ним почтительный страх. Однако, увидев, как тот, перед кем трепетали чиновники и склоняли головы военачальники, испугался жалкого, беззащитного котенка, барышня поняла: в мире нет идеальных людей и даже просветленные мудрецы состоят из плоти и крови. Это открытие вмиг развеяло ужас и опасения, и девушка вступила в противостояние с небывалой решительностью.

Во взгляде Се Вэя что-то промелькнуло. Устранить барышню, отобранную в соученицы к старшей принцессе, в то время как над Запретным городом сгустились грозные тучи, было проще простого. Но младший наставник не привык поддаваться слепому гневу и поэтому медленно разжал пальцы, отпуская предплечье девушки.

– Великие мужи действительно имеют слабости, а просветленным мудрецам не чужды страхи. Но я не великий муж и уж точно не просветленный мудрец.

Его широкие рукава опустились, кончики пальцев покалывало, словно от спазма. Низкий голос звучал ровно и неторопливо, однако брошенный на барышню взгляд был тяжелым, как камень.

– Цзян Сюэнин, запомните… бывает, что человек избегает прикосновений не из страха, а из ненависти, которая граничит с отвращением.

Ненависть на грани отвращения. Эти слова обрушились на нее тяжестью гор и морей. Девушка ощутила, что ей трудно дышать, и вновь посмотрела в глаза мужчине. На безупречное лицо Се Вэя легла тень, за опущенными ресницами скрывался непроглядный мрак. Младший наставник походил на исполинскую статую божества посреди храма, совершенную, но бесчувственную.

Цзян Сюэнин осознала, что совершила ошибку, однако Се Вэй уже отвернулся и тихо сказал:

– Можете больше не приходить на уроки музыки.

Младший наставник вошел в боковой зал. На стене по-прежнему висел цинь Цзяоань[15], принадлежавший второй барышне Цзян, а рядом – его собственный инструмент, Эмэй. Се Вэю пришло в голову, что нужно попросить девушку забрать цинь. Он обернулся и увидел, что та смотрит ему вслед покрасневшими глазами. Спустя мгновение Цзян Сюэнин сердито топнула и поспешила прочь, не оглядываясь. Мужчина так и не успел ничего сказать.

В боковом зале повисла тишина. Вчерашние благовония давно догорели, оставив после себя холодный пепел в курильнице. Се Вэй сел. Спустя время, когда волна гнева понемногу схлынула, он понял, что не должен был так сердиться. Ведь Цзян Сюэнин с ее лукавством и долей упрямства, по сути, еще ребенок. Ее выходка всего лишь мимолетный каприз. Незачем было терять самообладание. Возможно, дело в том, что в последние дни произошло слишком много тревожных событий, лишивших его покоя.

Он медленно нахмурился и с силой сжал пальцами переносицу.

Возвращаясь в покои, Цзян Сюэнин чувствовала, как в глубине души клокочет досада. Под конец разговора она на мгновение ощутила угрызения совести из-за того, что ненароком задела больную струну младшего наставника. Но его последняя фраза разом все перечеркнула. Девушку захлестнула обида, и раскаяние сменилось упрямой уверенностью в собственной правоте.

– Не учиться так не учиться. Думает, я пропаду без его уроков?

В ярости ступая по плотно уложенным каменным плитам дворцовой дорожки, барышня направлялась в Янчжи, с трудом сдерживаясь, чтобы не скрипнуть зубами. Что бы она ни говорила себе, ее мучило чувство несправедливости. Она и сама хотела держаться подальше от младшего наставника, да и к музыке любви не испытывала, но одно дело – собственное нежелание учиться, и совсем другое – когда отстраняют от занятий. Чем усерднее она пыталась подавить возмущение, тем ярче оно полыхало.

Вернувшись к себе, Цзян Сюэнин огляделась: слева ветка криво поставлена в цветочную вазу, справа знаменитая картина, которую только что повесили над письменным столом, кажется безобразной. Очень хотелось разбить что-нибудь, чтобы выпустить пар, но вещи в комнате были расставлены по приказу заботливой Шэнь Чжии. Рука не поднималась нарушить порядок. В конце концов девушка схватила коробку с гладкими камешками для вэйци и принялась метать их в стену один за другим, с каждым разом сильнее, пока стена не загудела от частых ударов.