Отец постоял и пошёл поднимать сорванную вертушку.

— Не подымай, — сказала Настя. — Они вечером опять придут.

— Всё равно подыму, — сказал отец.

Их взяли шестерых. Ни один из шестерых ночью у обоза не был и быть не мог.

К полудню это знал весь хутор. К полудню же по хутору пошло и второе, чего Дыба не говорил: что с шестерыми поступят по закону военного времени в любом случае — придёт налётчик или не придёт. Кто сказал это первым, потом никто не вспомнил. Страшное на хуторе всегда без автора.

Я сидел в сенцах и в третий раз читал свой лист.

Одиннадцать фамилий. Никого из них я не знал в лицо. Настя знала девятерых.

— Дай, — сказала она.

— Нет.

— Ну Стёпа.

— Нет.

Она села напротив на порог, подобрав юбку, и стала смотреть на меня так же, как смотрела в тот вечер, когда я не обил сапоги.

— Ты хочешь, чтоб я по хутору бегала, как дура и не знала зачем.

— Я хочу, чтоб ты сходила в один двор.

— В какой?

Я назвал один. Она ждала второго, третьего, всех.

— А остальные?

— Во второй пойду я. К остальным сегодня не успеем.

— Почему?

— Потому что двор, который сегодня обыскали, к вечеру будут смотреть. А если девка за день обежит девять дворов — её к вечеру и возьмут.

Настя молчала.

— Дай список, — сказала она. — Я прочту и забуду.

— Ты не забудешь.

— Ну и что.

— А то, что если тебя спросят — ты будешь знать. Знающий человек говорит. Все говорят, Настя. Вопрос только — на какой день и по каким причинам.

Она встала. Я думал, она хлопнет дверью, но она подошла к вешалке и стала надевать платок.

— Что говорить-то?

— Скажешь: пусть до света уйдёт за реку и не берёт с собой ничего, что несут за спиной. Со свёртком за спиной берут на первом же плетне.

— А если спросит, от кого?

— Скажешь: слышала у правления.

— Мне не поверят.

— Выбора нет, — сказал я. — Ты не умеешь врать, и это видно за версту. Оттого и поверят.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Это ты откуда знаешь? — спросила она.

— С германской, — сказал я.

Она была уже у двери, когда обернулась.

— Стёпа. А ты пойдёшь?

— Куда?

— Туда. Сам. Как он велел.

Я посмотрел на неё.

— Нет.

— Хорошо, — сказала она выдохнув, и вышла быстро, чтоб я не увидел лица.

Вернулась через два часа, скинула платок и сразу взялась мыть посуду, которая была чистой.

— Ушли?

— Собираются.

— Как приняла?

— Обругала меня. — Настя тёрла кружку. — Дурой обозвала, брехухой обозвала. А сама, покуда ругалась, сундук из-под лавки выволокла.

Во второй двор пошёл я сам — задами, через чужие огороды. Идти было десять минут, но шёл я час.

Хозяйка не пустила меня дальше сеней и слушала, скрестив руки.

— Врёшь ты всё, — сказала она, когда я договорил.

— Может, и вру.

— У меня трое.

— Тем более.

— А куда я с тремя?

— К родне.

— Родня в станице.

— Значит, в станицу.

Она стояла и молчала, и я видел, как в ней всё это укладывается, жаль, что не на то место.

— А если не тронут?

— Тогда вернётесь, и все посмеются надо мной.

Удивительно, но это оказалось главным. Не угроза, а возможность посмеяться да пошептаться. Она кивнула, подтвердив согласие.

К третьему двору мы не успели.

Мы с Настей сошлись на углу, у выгона, она шла быстро и уже издали замотала головой.

Впереди, у крайнего куреня, стояла подвода.

Его вывели, когда мы были в полусотне шагов. Немолодой, без шапки, в одной рубахе, и рубаху он придерживал у горла рукой, потому что было холодно. Его посадили на подводу. Баба шла рядом до самых ворот и что-то говорила ему в спину, а он не оборачивался.

Настя дёрнулась вперёд.

Я взял её за локоть.

— Пусти.

— Нет.

— Пусти, там же…

— Настя. — Я держал. — Если мы сейчас побежим — их станет не один, а трое.

Подвода тронулась.

Мы стояли на углу, как двое, кому просто некуда идти, и с боль. смотрели, как его уводят.

Потом Настя выдернула локоть.

— Восемь осталось, — сказала она. — Первый двор уже ушёл к реке. Во втором калитка заперта, из трубы не дымит.

— Восемь.

— Двоих успели, — повторила она.

Мы пошли домой. По дороге она сказала:

— Стёпа.

— Что.

— А если б я к нему пошла первому?

— Тогда взяли бы того, к кому мы не дошли.

Она молчала до самой калитки.

— Это не ответ, — сказала она у калитки.

— Другого нет.

Ночь на четвёртое я не спал. Я лежал и в четвёртый раз считал, что можно сделать до утра двумя винтовками и ста двадцатью патронами против правления, в котором держат шестерых, и вокруг которого стоит караул, и в котором есть двор с глухими воротами.

Выходило одно и то же. Выходило: ничего.

Отец нашёл меня ниже развилки, у одинокой вербы.

Я не слышал, как он подошёл. Я стоял на коленях над открытым подмывом и в третий раз перекладывал связанные постромками винтовки: за два дня входная глина просела, и край одного приклада показался.

— Хорошее место, — сказал отец сверху.

Я не обернулся.

— Давно знаешь?

— Со вчерашнего вечера понял, что ты от дома не просто так ходишь. Ты, когда врёшь, слишком ровно идёшь. Живой человек к дому идёт быстрее, чем от дома…

Он спустился, придерживаясь за корни, сел на корягу и стал смотреть на воду. Отсюда была видна закраина и серый лёд за ней.

— Две?

— Две.

— Патроны?

— Сто двадцать.

— На сколько это?

— На один бой. Если считать.

— А если честно?

— На полбоя.

Отец кивнул, как будто получил именно ту цифру, которую ждал.

Мы помолчали.

— Шестеро в правлении, — сказал он.

— Знаю.

— Их взяли за тебя.

— Знаю.

— Ты пойдёшь?

Я поднял голову.

Он смотрел на меня спокойно. Мне показалось, что ответа он и сам не знает.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я выйду — их всё равно не отпустят. Отпустят на бумаге. А в бумаге они уже написаны.

— Это ты откуда знаешь?

— Ниоткуда. Так делают.

Отец повёл плечом.

— Ловко, — сказал он. — И удобно. Не казак ты ноне, а наказанье.

Ребро отозвалось на вдохе, хотя я не двигался.

— Скажи прямо, — сказал я.

— Прямо скажу. Ты в ту ночь взял две палки да патроны. И одного мужика с верёвки снял, и мужик тот, дай бог ему, где-то живой. А поутру взяли шестерых, и ещё один уже уехал на подводе, и я не знаю, чей он, но у него баба до ворот шла.

— Знаю.

— Хорошо, что ты всё знаешь. — Он говорил ровно и негромко. — Я тебе не про совесть. Совесть — дело твоё, я в неё не лезу. Я тебе про счёт, раз ты счётом живёшь. Одна ночь — две винтовки. И шесть человек в правлении. Сколько ночей до того, как у нас на хуторе никого не останется?

— Не считай за меня, — сказал я. — Я сам сосчитал. Шесть человек, и ещё один уже уехал. И двое из списка ушли вместе с семьями, потому что у меня в руках оказалась бумага. Вышло два на семь.

— Вышло, — сказал отец.

— А если бы я в ту ночь не пошёл, бумаги бы не было. И те двое поехали бы на той же подводе.

— И это вышло.

— Так которое из двух?

Отец долго смотрел на воду.

— Оба, — сказал он. — В том и беда, что оба.

Я молчал.

— Я тебе не запрещаю, — сказал отец. — Запрещать поздно и не мне. Я тебе одно скажу: один человек — это не сила, это случай. Сегодня случай вышел твой, завтра выйдет не твой, а платить будут те же.

— Что тогда?

— Люди, — сказал он. — И мера.

— Какие люди? Моих лет на хуторе никого не осталось.

— Это тебе так с площади показалось. — Он поднялся, отряхнул колени. — Туда приходят те, кому велено. Кому не велено, те дома сидят. Ты Гаврилу видал?

Имя прошло сквозь меня и что-то в теле задело — не картинку, а тепло, как задевает знакомый голос за стеной.