Пятнадцать. Тридцать. Пятнадцать.

— Значит, восьмого к тем, кто сидел, привезли ещё столько же, — сказал Тимофей из-за плеча. — А одиннадцатого половину увезли.

— Или ту половину, или эту.

— Или ту, или эту, — согласился Тимофей. — И которую — мы не знаем.

— Значит, половину увели.

— Или отделили.

— Куда отделили?

— Этого она не знает, — сказала Полина. — Она знает про рубахи.

Третьим пришёл Мишка.

Он ходил не в станицу — в станицу я его не пустил и сказал об этом трижды. Он ходил до нашего дальнего поста и от него к кладкам, и там, у кладок, дважды в неделю встречался человек, который возил продовольствие в тот самый хозяйственный двор.

— Он не наш и не ихний, — сказал Мишка, частя. — Он подрядчик. Он и раньше туда возил, ещё при старом. Он возит хлеб и капусту, и возит через день, и заезжает через задние ворота, потому что у передних поворот узкий и подвода не влезает.

— Он тебя знает?

— Нет. Он с бабой разговаривал, а я рядом сидел и удочку держал.

— Ты с удочкой сидел?

— С удочкой, — сказал Мишка обиженно. — Я и рыбу поймал. Две.

Гаврила коротко фыркнул.

— И когда он в следующий раз повезёт? — спросил я.

— Завтра, тринадцатого, повезёт. Потом пятнадцатого.

— А четырнадцатого?

— Четырнадцатого не повезёт, — сказал Мишка. — Он сказал бабе: «Четырнадцатого не жди, у них там движение».

— Отца моего он видел?

— Видел седого старика в папахе, — сказал Мишка. — Баба про Тихона Беркутова спросила. Подрядчик сказал: «Живой. Сам к амбару ходит». Это он одиннадцатого видел, когда хлеб сгружал.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Движение, — сказал Тимофей.

— Этап, — сказал Архип.

Я разложил на столе то, что у нас было, и того, что у нас было, оказалось мало.

Задние ворота, через которые ходит подвода с хлебом. Четверо снаружи, из них один на крыше. Левый амбар. Половина людей отделена и, по всему, пойдёт четырнадцатого. Пятнадцать рубах.

И ни одного человека внутри. И никакого понятия о том, кто у них там сидит на замке ночью, сколько их в караулке, где ключ и в котором амбаре мой отец.

— Мало, — сказал Тимофей.

— Мало.

— Ты понимаешь, что мы идём вслепую?

— Не вслепую, — сказал я. — Вполглаза.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказал я. — Слепой не знает, где стена. А мы знаем, где ворота и когда их открывают.

Тимофей провёл большим пальцем по краю стола и не стал возражать.

— Когда? — спросил он.

— В ночь на четырнадцатое, — сказал я. — Раньше нельзя: мы ещё не всё знаем. Позже нельзя: утром четырнадцатого их поведут.

Полина стояла у порога и всё это слушала.

— Степан, — сказала она.

— Что.

— Ты сейчас говоришь так, будто это задача.

— Это и есть задача.

— Там твой отец.

— Знаю.

Она подошла ближе.

— Я не про то, — сказала она, и голос у неё стал твёрже. — Я про то, что ты сейчас всех убедишь, что считаешь, а сам пойдёшь и полезешь первым туда, куда посылать некого. И это будет не расчёт, а страх, только в другой одёжке.

Я посмотрел на неё.

— Может быть, — сказал я.

Она такого не ждала.

— И что?

— И ничего, — сказал я. — Мне от тебя нужно не это. Мне нужно, чтоб твоя баба в станице к завтрашнему полудню сказала одно: пятнадцать рубах — это те, кого увели, или те, кто остался.

Полина постояла.

— Скажу, — сказала она. — К полудню.

— И ещё одно.

— Ну.

— Хлеба ей отвези. Не за работу. Просто отвези.

Она пошла к подводе и уже от неё обернулась.

— Ты мне не ответил.

— Не ответил, — сказал я.

Последнюю весть Полина привезла тринадцатого, к вечеру, и привезла не ту, которую я просил.

Я просил узнать, какие пятнадцать рубах остались — те, кого увезли, или те, кто остался.

— Не узнала, — сказала она. — Она не считает по людям, она считает по рубахам. И рубахи она не по счёту берёт, а мешком.

— Значит, не знаем.

— Не знаем, — сказала Полина. — Зато знаем другое.

Она развязала платок и достала оттуда обрывок обёрточной бумаги, на котором рукой, привычной к письму не больше двух раз в год, было выведено четыре слова.

«Хлеб раньше. Ещё затемно».

— Это она?

— Это она. Подрядчику вчера сказали: пятнадцатого не жди, а четырнадцатого вези, и вези рано, до свету, потому что после свету во дворе будет не пройти.

Настя стояла рядом и держала в руках то, что несла, и не ставила.

— Это точно? — спросил я у неё, потому что весть шла её маршрутом.

— Через два двора, — сказала Настя. — Первая взяла у колодца, вторая принесла к вербе. Бумага не мокрая, не мятая. Никто её не разворачивал.

— А час?

— Часа нет.

— Мне нужен час.

Настя поставила наконец то, что держала.

— Час я тебе назову, — сказала она. — Только назову не с бумаги, а с головы. Подрядчик живёт на Кривом, у него до станицы девять вёрст, и он всегда выезжает так, чтоб приехать к первому свету, потому что в темноте у него подвода в промоине садится. Стало быть, выедет в третьем часу.

— Ты его знаешь?

— Я его знаю восемь лет. Он к нам зерно возил.

— Честный?

— Он не честный и не бесчестный, — сказала Настя. — Он возит. Ему что тот хлеб, что этот.

— А донесёт?

— Донесёт, ежели припечёт. И не донесёт, ежели не припечёт. — Она подумала. — Он про вас не скажет, покуда ему за это ничего не будет.

— А если он нынче выедет в четвёртом?

Настя посмотрела на меня, и я увидел, чего ей стоило то, что она собиралась сказать.

— Тогда я ошиблась, — сказала она. — И тогда вы будете лежать у промоины лишний час.

— И только?

— И только, — сказала она и отвернулась.

Я подождал.

— Настя.

— Что.

— Час назвал я, — сказал я. — Ты сказала, что думаешь. Считать буду я, и, если выйдет не так, спрос не с тебя.

Она ничего не ответила и ушла в сени, и оттуда я услышал, как она передвигает вёдра, которые двигать было незачем.

Полину и её я в ту ночь оставил в Затонском и сказал об этом прямо и один раз.

— Ты нам туда не идёшь, — сказал я Полине.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

— Собиралась, — согласилась она. — Но не пойду. Я там буду лишняя, а лишний человек в темноте — это тот, кого свои же и застрелят.

— Ты это сама придумала?

— Мне это Настя сказала. Твоими словами. У неё их теперь много.

Она пошла к двери и от двери сказала, не оборачиваясь:

— Степан. Ты его выведи.

— Постараюсь.

— Не старайся. Выведи.

— Так не бывает.

— Знаю, — сказала Полина. — Всё равно выведи.

Мишку я отправил к кладкам, на нашу сторону, с одним делом: как подвода пойдёт мимо кладок — донести на дальний пост два слова.

— Только два, — сказал я. — «Хлеб пошёл». И назад.

— А если не пойдёт?

— Тогда сиди до света и иди домой.

Промоина резала продовольственную дорогу в четырёх верстах от станицы.

Место было такое, что лучше не придумаешь и придумывать не пришлось: дорога тут сужалась, обходя размыв, и всякая подвода шла по краю, шагом, и возчик слезал и вёл лошадь под уздцы, потому что иначе колесо сползало.

Мы легли в третьем часу.

Лежали в бурьяне по обе стороны размыва: я, Тимофей и наш молодой — с одной, Архип — с другой.

Ночь была холодная и ясная, и это было плохо. В ясную ночь дорогу видно шагов на восемьдесят, и всякий, кто по ней едет, видит на восемьдесят шагов тоже.

Ждали час с четвертью, и весь этот час я думал не про караул и не про амбар, а про то, что Настя сейчас сидит в Затонском и считает те же самые минуты.

Подвода пришла в четверть пятого.

Их было двое: подрядчик, немолодой и толстый, в бабьем платке поверх шапки, и при нём почти взрослый парнишка, спавший на мешках.