Больше не взяли ничего: ни сапог, ни мешков, ни сала. Тимофей сказал: не за тем шли.

— И сала не взяли? — сказал Гаврила.

— И сала.

— Тимоха. Там же сало.

— Там же и часовой был живой, — сказал Тимофей. — Полезли бы в кладовую — он бы у нас лишних десять минут в ногах путался. Мне эти десять минут дороже сала.

Гаврила посмотрел на цинки у своих ног и согласился.

Тимофей отставил пустой цинк и доложил, как было.

— Часовых двое. Смена в час. Мы взяли не склад, а дорогу.

— Как?

— Возчик у них ходит от склада к хутору за молоком. Кажный день, к утру. Мы его встретили за версту и попросили сказать часовым, что подвода застряла в промоине и что надо идти толкать.

— И он сказал?

— Сказал.

— А если б не сказал?

— Тогда мы бы лезли через плетень и вышло бы хуже, — сказал Тимофей. — Он сказал. Один пошёл толкать. Второй остался. Второго мы связали, а того, что пошёл, встретили на обратном ходу.

— А возчик?

— А возчик пошёл за молоком, — сказал Тимофей. — Он про нас доложит нынче же к вечеру. Мы ему велели доложить.

Гаврила поднял брови.

— Велели?

— Велели. — Тимофей повёл плечом. — Он мужик семейный. Ему за молчание завтра голову снимут, а за донос ничего не будет. Пусть доносит. Он про нас знает одно: четверо, конные, ушли на север. А ушли мы на восток.

Он повернулся ко мне.

— Дорога та теперь для нас закрыта, — сказал он. — Второй раз мы там не пройдём, и склад они уберут. Я это знал, когда шёл.

— Знал и пошёл.

— Знал и пошёл, — сказал Тимофей. — Потому что нам пятьсот патронов сегодня нужнее, чем эта дорога в мае.

Добавить было нечего.

— Годится, — сказал я.

Тимофей коротко кивнул и пошёл заводить лошадь.

Вечером снаряжали диски.

Гаврила с номером просидели над тремя дисками до темноты. Гаврила подробно объяснял, как ставить патрон, проверять пружину и смотреть за подачей.

Номер слушал и один раз спросил что-то, и Гаврила ответил ему длинно и охотно.

Я стоял в дверях и не мешал.

— Ну вот, — сказал Гаврила, закончив. — Теперь у каждого патрона родословная есть. Этот вот — с Кривой балки, а тот — с брода, ещё мартовский.

— Ты их что, помнишь?

— Не помню. Я вру. — Он поставил третий диск в мешок. — А только оно как-то легче, когда думаешь, что помнишь.

Оставшиеся.303 Кузьмич запер в малом ящике с выжженным кругом и просмолённым шнуром.

Я вышел на баз.

На базе Мишка сидел на перевёрнутом корыте и вёл обещанный ему счёт ящиков: сколько чего стоит в оружейной и с какой меткой. Зарубки он делал на четырёх палочках.

— Дядя Степан. А зачем четыре?

— Четыре чего?

— Палочки. Я бы на одной уместил.

— На одной уместишь, — сказал я. — И одну потеряешь.

Он подумал.

— А если все четыре потеряю?

— Тогда придёшь и скажешь, что потерял. Сразу, а не через неделю.

— И что будет?

— Пересчитаем, — сказал я. — Это долго и скучно, и оттого ты их не потеряешь.

Мишка обдумал это и спрятал палочки в сумку — все четыре и в разные углы.

В Затонский я въехал десятого, около полудня, и въехал не таясь, потому что таиться было уже не от кого.

Их ушло часа четыре назад.

Хутор стоял на улице. Не толпой — по одному и по двое, у своих калиток, и все смотрели в одну сторону, туда, где на дороге ещё висела пыль.

Наша калитка была открыта настежь, а вертушка сорвана с верхней петли.

Во дворе было тихо.

Дверь в курень стояла нараспашку, в сенях валялась опрокинутая кадушка, и от неё через порог тянулся тёмный водяной след с уже подсохшими краями.

Насти не было.

Отца не было.

Собака сидела под крыльцом и не вышла. Я присел и позвал её. Она вильнула хвостом и осталась под крыльцом: за полтора месяца она ко мне привыкла, но с утра во двор входили чужие, и теперь она была не про меня.

Я обошёл двор, сарай, гумно и вернулся к крыльцу. Только тогда позволил себе думать о том, кого именно увели и куда.

Настя пришла сама, через четверть часа, со стороны задворков.

Она шла быстро, с пустыми руками, простоволосая, и, когда увидела меня, остановилась и стояла шагов пять.

Потом подошла и села на приступку.

— Батю взяли, — сказала она.

— Когда?

— В седьмом часу.

— Ты где была?

— У колодца.

Она сказала это ровно, и я не сразу понял, что она мне ответила не про колодец.

— По воду?

— По записке, — сказала Настя. — Я под третий камень клала. Мне надо было к семи, и я вышла в шестом.

Она подняла на меня глаза.

— Если б я вышла в восьмом, я бы сидела с ним, — сказала она.

Я молчал.

— Я, Стёпа, оттого и цела, что ты меня в это впутал.

— Да.

— И батя оттого и взят, что ты его сын.

Вот тут отвечать было нечего, и я не стал.

Настя посидела, потом встала и пошла в сени, и стала поднимать кадушку, и подняла, и стала собирать с пола то, что рассыпали, и всё это делала быстро и молча, и я стоял и смотрел, и не мешал ей, потому что мешать в такую минуту — последнее дело.

— Сколько их было? — спросил я через минуту.

— Восемнадцать. Я считала из-за плетня Журавлёвых.

— Дыба был?

— Был. Он с подводы не слезал.

— По дворам ходили или сразу?

Настя остановилась с тряпкой в руках.

— Вот это самое я и хотела тебе сказать, — сказала она. — Они не по дворам ходили. Они по бумаге ходили.

— Как это?

— Так. Один шёл с листом. Подойдёт к калитке, поглядит в лист, назовёт фамилию — и заходит. А в соседнюю не заходит вовсе.

— К кому не зашли?

— К Ефимовым не зашли. И к Плужниковым не зашли. — Она сжала тряпку. — А у Плужниковых старик, и он на майдане в марте громче всех кричал.

— И что у Плужниковых?

— А у Плужниковых нет никого на фронте, — сказала Настя. — Ни сына, ни зятя. Сын у них помер в семнадцатом.

— И они это знали?

— Знали. — Настя выжала тряпку. — Тот, что с листом, у Ефимовых спросил через плетень: «Ваши все дома?» Ему сказали: все. Он поглядел в лист и пошёл дальше.

— Значит, у него в листе стояло, кто где.

— Значит, стояло, — сказала Настя. — Стёпа. Откуда у них такой лист?

Я не ответил.

Лист у них был оттого, что в феврале нас переписали всех, и оттого, что в марте мы ушли по семьдесят человек с хутора, и оттого, что каждый ушедший оставил дома тех, кто остался.

Я стоял и слушал, как во мне это укладывается.

— Значит, брали не за то, что говорил, — сказал я.

— Брали за то, чей ты, — сказала Настя. — Кто у кого ушёл с оружием, того родню и брали.

— Сколько взяли?

— С нашего хутора девять. И по Кривому, сказывают, брали, и в Журавлёвых заходили.

— К Полине?

Настя посмотрела на меня.

— Полина в Вёшенской, — сказала она. — А мать её дома.

— Взяли?

— Не взяли. У Журавлёвых сын у красных, — сказала Настя ровно. — Их не тронули.

Посыльный от Дыбы приехал к переправе на другой день, одиннадцатого, к вечеру.

Он приехал открыто, с белой тряпкой на палке, и остановился на том берегу, у самой воды, и дальше не поехал.

Архип встретил его на середине гати.

Бумагу он привёз одну, и в ней было три пункта.

Первое: снять оба поста у переправы и отвести людей за балку, освободив дорогу с юга.

Второе: выдать Беркутова Степана Тихонова живым, к утру четырнадцатого апреля.

Третье: в случае неисполнения того или другого — с взятыми будет поступлено по законам военного времени, начиная с четырнадцатого, и далее по десять человек через сутки.

Подписи не было. Внизу стояло: «по указанию т. Северина».

Посыльный ждал ответа до темноты.

Ему вынесли воды и хлеба, потому что так заведено. Воду он взял, хлеба не взял.

— Ответ будет? — крикнул он через воду.

— Будет, — сказал Архип. — Только не нынче.