Я услышал, как он крикнул Семёну одно слово как он пошёл — не туда, куда его ставили, а через воду, наискось, по колено, по пояс, — и вышел на низкий берег впереди них.

Он не стрелял с ходу. Он лёг за корягой и выстрелил один раз, когда первый из двоих был в двадцати шагах.

Тот сел на землю и остался сидеть.

Второй бросил повод и поднял руки.

Я скатился с обрыва и пошёл через воду. Вода была ледяной.

Тимофей стоял на низком берегу, мокрый по грудь, и держал винтовку стволом вниз.

— Я сошёл с места, — сказал он, пытаясь отдышаться — без приказа.

Он смотрел на меня и как будто ждал, что я его отругаю.

— Ты был прав до дела, — сказал я. — И прав на деле. Оба раза.

— Я не за похвалой.

— Знаю. — Я поднял из грязи винтовку сидящего. — Но меня не волнует. Молодец, орёл!

Тимофей тут же снял полушубок, выжал рубаху и штаны. Семён принёс из нашего вьюка запасную рубаху; её Тимофей натянул под полушубок и до ухода больше не присел ни разу: стоило остановиться, его начинало трясти.

Всё кончилось быстро.

Двое убитых на гати. Один в воде. Трое остались живы: один сидел на низком берегу и держался за ногу; второй поднял руки; головной лежал оглушённый — пуля прошла поверху плеча, потом он ударился о жерди.

Головного мы вытащили на берег, и он сразу стал говорить.

— Вы себе понимаете, что вы сделали? — сказал он, сидя на земле и придерживая руку. — Вы понимаете, кто я?

— Не ори, — сказал Тимофей.

— Я не кричу, я объясняю. Вас за это…

— Ты дурак? — Ровно повторил Тимофей.

Он замолчал на минуту и потом заговорил опять, тише, но всё так же:

— Врасплох взяли. Это не бой, это разбой. В бою бы вы у меня…

— Фамилия, — сказал я.

Он посмотрел на меня снизу.

— Жгун. Командир взвода Жгун.

— Ну, значит, Жгун.

Больше я его ни о чём не спрашивал, и он ещё долго оправдывался в пустоту, и никто ему не отвечал, и это, кажется, обидело его сильнее плена.

Троих живых связали порознь. Тому, что держался за ногу, Архип перетянул рану; его уложили поперёк седла. Жгун и сдавшийся пошли пешими; руки каждого привязали к поводам разных лошадей, чтобы не могли сговориться дорогой.

Вьючная лошадь сидела в трясине по брюхо и уже не билась.

Мы с Тимофеем и Гаврилой вытаскивали её вчетвером с Семёном, и вытащили, и вьюк сняли прямо в грязи.

Гаврила размотал холстину и присел на корточки.

— Ого, — сказал он.

Это был пулемёт.

Не наш. Длинный, с толстым кожухом вокруг ствола, с прикладом, как у ружья, и сверху на нём сидел плоский круглый диск, похожий на большую катушку.

— Льюис, — сказал Тимофей. — Англицкий. Я такие в шестнадцатом видал.

— Он целый?

Гаврила уже смотрел. Он повернул диск, снял, поставил обратно, потянул рукоять, заглянул в казну.

— Целый, — сказал он. — И чистый. Смак!

Во вьюке нашлись ещё два диска.

— Три, — сказал Гаврила. — И все три неполные.

Мы считали при спичках, накрыв ладонями. В том, что был на пулемёте, — тридцать девять. Во втором — тридцать один. В третьем — шестнадцать.

Восемьдесят шесть.

— Патроны где? — спросил Гаврила у пленного, который поднимал руки.

Тот пожал плечами.

— Так вот же, — сказал он и показал на подсумки убитых.

— Это не те.

— Как не те?

— А вот так. — Гаврила достал из подсумка трёхлинейный патрон, взял из диска второй и поставил их рядом на ладони. Даже при спичке было видно, что это два разных патрона: у трёхлинейного закраина шире, а англицкий сам чуточку длиннее.

Пленный посмотрел и опять пожал плечами.

— Мне не выдавали. К нему свои идут, англицкие. Их со склада возят, отдельно.

— И сколько возят?

— Когда как. Ротный жаловался, что мало.

Гаврила сел на пятки и подержал пулемёт на коленях.

— Восемьдесят шесть, — сказал он. — Это, братушки, два диска сменить — и пусто.

— Значит, руки не трясти, — сказал я, — и ещё, он теперь твой.

Гаврила поднял голову.

— То есть?

— С этой минуты он твой. Стрелять из него будешь ты, чистить его будешь ты, и если он откажет — спрос с тебя. Потому что ты его в руки взял и первым делом в казну заглянул, а не диск покрутил.

Гаврила подумал.

— Оно и верно, — сказал он. — Хотя обидно.

Семён стоял рядом у ветлы. Поводья всех шестерых коней он собрал на ветке одним кольцом и придерживал правой рукой.

— Ты чего? — сказал Гаврила.

— Ничего.

— Покажь.

— Да ничего, говорю…

Гаврила бросил пулемёт на холстину и подошёл к нему первым.

Задело мякоть левого плеча, сверху, навылет. Рубаха набухла и приклеилась.

— Ты когда это? — спросил я.

— Не знаю. — Семён был белый и сердитый. — Я коня ловил, а оно как толкнёт. Я думал — копытом.

— Он молчал полчаса, — сказал Тимофей.

— Так я коней держал!

Архип разрезал рубаху, промыл водой из фляги, наложил свою чистую тряпицу, перетянул. Делал он это молча и быстро.

— Кость, похоже, не задело, — сказал он. — Заживёт. Только ты, сынок, недели две ничего тяжелее ложки не подымешь.

— Я подыму.

— Завтра эти слова мне повтори, силач.

Поводья принял Архип. Семёну прижали перевязанную руку к груди и посадили на смирную лошадь; до хутора он больше ничего не нёс.

Собирали трофеи по счёту и вслух, как завели.

Четыре исправные винтовки. Ещё две ушли в воду; одну нащупали, но прицел на ней был погнут, и обе оставили. Своих винтовочных патронов истратили всего-ничего, Архип обошёлся одним картечным. Трофейных русских патронов набралось сто шестьдесят с небольшим.

Пулемёт с тремя дисками. Восемьдесят шесть патронов к нему, которых нельзя было взять больше нигде.

— Учёт врозь, — сказал Тимофей. — Наши отдельно, англицкие отдельно, и чтоб никто их вместе не сваливал. Иначе к первому же делу мы их перепутаем.

Тимофей держал пулемёт, пока Гаврила прилаживал к нему ремень. Потом пулемёт понёс Гаврила, диски — Тимофей.

Гаврила прошёл с ним шагов триста, переложил с плеча на плечо, прошёл ещё сотню и сказал:

— Тимоха. Тяжеленная же эта зараза, думал полегче будет. Я, дурак, обрадовался.

— Иди давай.

— Иду. — Гаврила поправил ремень. — Только ты от меня теперь далеко не отходи. Мне без тебя из него и не стрельнуть толком: покуда я один диск сменю, они до нас три раза дойдут.

— Пока не хотел, — сказал Тимофей.

Уходили запасной дорогой через бугор, к кошаре. Получалось длиннее на версту с лишним, зато нас не могли встретить на своей же тропе.

Гаврила два раза оборачивался и смотрел назад, на дорогу за водой.

— Придут, — сказал он, — Как рассветёт, с той стороны видно всё: и гать, и что на ней.

— И чего они увидят?

— Что их взяли пятеро, — сказал Тимофей. — Не двое и не сто. Они это по следам сосчитают не хуже Архипа.

Архип шёл впереди и не показывал виду, что слова ему немного польстили.

— Это плохо? — спросил Семён.

— Плохо, — сказал я. — С нынешней ночи нас ищут не как вора. Нас ищут как отряд.

К кошаре пришли, когда небо уже отделилось от земли.

Мишка сидел внутри, у самого пролома, и вскочил, когда мы вошли.

Он открыл рот, увидел коней, увидел, что нас пятеро, увидел Семёна с перевязанным плечом и троих связанных пленных — и закрыл рот.

— Все, — сказал я. — Все живы.

Я сел рядом с ним на порог. Тимофей и Архип заводили лошадей внутрь. Гаврила уложил пулемёт на холстину и накрыл, как спящего малыша.

— К вам приходили, — сказал Мишка.

— Кто?

— Ночью, часа в три. Мужик с того берега. Стучал в кошару, а я не открыл, я как вы велели. Он через стену сказал и ушёл.

— Что сказал?

Мишка набрал воздуху и выдал:

— В соседних станицах к завтрашней ночи готовятся подняться.

Первый гонец пришёл ещё затемно. Он приехал верхом, на чужой лошади, без шапки, проехал прямо по улице и стучал в окна, где горел свет. К третьему окну за ним шли уже человек шесть.