— Кто тебя сюда послал?

— Тётка Настя. Я к вам во двор с вестью пришёл, а вас нету. Она место сказала и велела одним ходом прийти, другим вернуться.

— Тебя куда сажали? — спросил я, перебаривая желание отвесить ему подзатыльник.

— К вдове.

— А ты где?

Он молчал.

— Я спросил: ты где?

— Дядя Степан, я по задворкам. Я по улице ни разу. Я знаю, где собаки, я всех собак теперь знаю, я…

— Кто тебя видел?

— Никто!

— Кто-то видел, — сказал Архип тихо. — Всегда кто-то видит.

— Я видел, — сказал Семён. — От кладок и досюда.

Мишка сглотнул, понимая, что натворил.

— Я, дядя Степан, вам весть принёс, — сказал он, и голос у него полез вверх. — Настоящую. Я потому и вылез.

— Говори.

— Обоз ихний с околицы съезжает. Не весь, а половина. Подводы вчера с утра грузили, а нынче все шесть стояли под навесом с расписными оглоблями, и…

— Короче.

— Три подводы завтра уйдут на станицу. Я это слышал: два возчика у навеса спорили, кому какие оглобли брать, и один сказал — завтра после кормёжки три на станицу выводят. А амбар сам видел: пустой уже наполовину.

Тимофей и Гаврила переглянулись.

— Что сам видел, а что услышал? — спросил Тимофей.

— Шесть подвод и амбар видел. Про три и станицу слышал. Я на вербе сидел.

— Долго сидел?

— Полдня.

Тимофей посмотрел вверх, на чёрные ветви.

— Хорошо сидел, — сказал он. — Только с вербы тебя за версту видать.

— Я в развилке, — сказал Мишка обиженно. — Я в развилке, где сучьев густо.

Архип неожиданно усмехнулся в усы.

— Соображает, — сказал он. — Сынок, а ты как шёл-то к вербе?

Мишка стал рассказывать. Он рассказывал быстро, глотая слова, но рассказывал хорошо: от чьих-то задворок в промоину, промоиной до кладок, от кладок низом, где терновник, и всё время по чужой стороне плетня.

Архип слушал, наклонив голову.

— Гож, — сказал он мне. — Тропа у него верная. Я бы так же пошёл.

— До вербы гож, — добавил Архип. — А сюда ты хвост привёл.

Мишка вспыхнул от этих слов, как от печки.

— Дядя Степан, — сказал он. — А мне винтовку?

Стало тихо.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что ты сейчас к вдове пойдёшь, если препираться будешь.

— У Семёна ж нету, и у дяди Гаврилы нету, а вы им…

Он смотрел на меня снизу, и лицо у него сделалось совсем детское.

— Я, значит, зря, — сказал он.

— Не зря. — Я присел, чтобы говорить вровень. — Слушай меня. Стрелять умеет всякий дурак, а ходить по хутору так, чтоб взрослые на тебя не глядели, у тебя выходит лучше, чем у нас. Ты сегодня принёс то, чего никто из нас не принёс, но принес вместе с хвостом, но ружья я тебе не дам.

Мишка молчал.

— Ты будешь носить слово, — сказал я. — Только слово. Сперва Архип научит тебя проверять хвост. Пока он не скажет, что можно, один с вестью не ходишь. Ни ружья, ни патрона, ни ножа при тебе не будет никогда. Ни разу.

— А если…

— Ни разу, Мишка. Тебя обыщут — и с пустыми руками ты мальчишка, а с патроном в кармане ты покойник. А если забудешь, то низину вспомни.

Он кивнул. Обида осталась вся, до последней капли, и он её не спрятал — в его годы не умеют.

— И ещё, — сказал я. — К вдове вернёшься сегодня же. И будешь сидеть, пока я не пришлю. Обещаю.

Плечи у него чуть разошлись. Этого обещания ему пока хватило.

Семён всё это время стоял и перевязывал узел на вьюке. Перевязал, посмотрел, развязал и перевязал заново.

— А я? — спросил он.

— Что — ты?

— Мне-то можно?

— Тебе и двадцати нет.

— Мне двадцатый, — сказал Семён быстро.

Гаврила фыркнул.

— Ты стрелял когда-нибудь? — спросил я.

— А как же. Я на спор в шапку с полста шагов.

— В чью?

Семён осёкся.

— В свою, — сказал он тише. — Тётка потом ругалась.

— Для первой проверки годится, — сказал я. — Сегодня останешься с нами. Но в общее дело тебя не я один беру. И если ещё хоть раз крикнешь «здорово, дядьки», — пойдёшь домой и с детворой будешь в казаков играть. Понял?

— Не крикну.

— Крикнешь, — сказал Гаврила, расплываясь в улыбке, — разок и домой.

Я повернулся к Семёну и повторил про оружие, да патроны. Затем спросил зачем он пришёл.

Семён перестал трогать узел.

— А чего мне ждать? — сказал он. — Шестерых взяли, потом ещё возьмут. Я стрелять умею, ходить тоже. Вы меня сперва проверьте, потом гоните.

— Тогда порядок слушай, — сказал Тимофей. — Перед делом каждый говорит, какой видит риск. И ты говоришь, хоть самый младший. После решения спор кончен: приказ исполняешь до конца.

— Понял.

— Не «понял», а повтори.

— До приказа говорю, после приказа делаю молча.

— Теперь понял.

— Кто за что? — спросил Семён.

— Архип отвечает за след и подход, Гаврила — за огонь, Тимофей — за порядок и право остановить дурной замысел до приказа. Я веду. Ты пока учишься и один никуда не лезешь.

— А возражать мне можно?

— Нельзя.

Архип потянул понюшку.

— По мне, пусть пробует.

— И по мне, — сказал Гаврила. — Вьюк собран ладно, шапка прострелена своя.

— До первого нарушения, — сказал Тимофей.

— Значит, пойдёшь с нами, — сказал я. — Не потому, что в шапку попал. Нас немного, но что за ошибку будет я тебе уже говорил.

— Принял, — сказал Семён.

Мишку Архип вывел первым и показал другой спуск к вдовиным задворкам. Семён ушёл позже, поверху, — следом идти ему больше не дали. Когда стемнело совсем, Гаврила проверил оба выхода. Я унёс свою винтовку низом к балке, Тимофей — свою через дальние зады; под полушубками стволы держали постромки.

Назавтра сошлись у кошары.

Кошара стояла в стороне от хутора, за выгоном, — низкая, длинная, брошенная несколько лет назад, с провалившейся серединой крыши и целыми краями. Овцы в ней не жили давно, но вонь осталась с местом навечно.

Тимофей пришёл первым, сидел внутри у целого края и уже успел найти, чем недоволен.

— Вход один, — сказал он.

— Второй проломим. С той стороны, где крыша просела: изнутри его видно, снаружи — нет.

— Сегодня?

— Сегодня.

Проломили за полчаса ломом из Семёнова вьюка.

До передачи Архип дважды провёл Мишку от кошары к кладкам. В первый раз Архип прошёл за плетнём следом до конца. Во второй на плетне дрогнула тень позади; Мишка не пошёл дальше, нырнул в пролом, вышел Архипу за спину и вернулся другим ходом. Только тогда Архип разрешил ставить его в цепочку.

Гаврила занёс мою винтовку к кошаре ещё до света — в старой рогоже, под вязанкой камыша. Мушку он ночью посадил на место через кожаную прокладку. Я совместил её с прорезью целика, наведя ствол на край проваленной крыши. Выстрелом проверять было опаснее, чем оставить сомнение: шум разошёлся бы далеко, а патронов бы не прибавилось. Ствол спрятали в щели под целым краем крыши.

Пробовать решили простое.

Слово было одно: «телушка сошла со двора». Оно ничего не значило и потому годилось.

Слово пошло от меня к Семёну, от Семёна к Мишке у кладок, дальше — к вдове, Гавриле и Тимофею. Архип сидел наверху у кошары и смотрел на все четыре дороги.

Всё вышло чуть больше чем за час.

Тимофей пришёл к кошаре, сел на порог и сказал:

— Телушка сошла со двора. И искать её надо к воде, потому что там трава раньше.

— Я про воду не говорил, — сказал я.

— А мне так сказали.

Воду добавил Семён. Он объяснил это с достоинством:

— Так я ж для складу. А то что ж это: сошла и сошла. Так не говорят.

— Ежели бы это было настоящее слово, — сказал Тимофей, — ты бы нынче послал четверых человек к воде.

Семён покраснел и полез скрести затылок.

— Не он один виноват, — сказал Архип. — Ты сказал, что нести, а что добавлять нельзя — не сказал.

Я сел на порог рядом с Тимофеем.

— Правило: слово несут как есть. Ни слова назад, ни слова вперёд. Получивший повторяет его подателю. Не совпало — поправляют на месте. Своё добавишь — считай, что соврал.