— Он тебе не враг.

— Так и я про то же, — сказал Гаврила. — Я на друга и глядел. — Он помолчал и добавил уже другим голосом: — А он мне, между прочим, под ствол лёг. Ежели б я стрелял, я б ему в спину и попал. Ты, Сёма, вправо забирай, когда я слева.

Семён покраснел и полез скрести затылок.

— Я не подумал.

— Эхх, — вздохнул Гаврила. — Видимо мне на твоих поминках потом речь говорить, а я не мастак.

Ссора вышла к вечеру второго дня из-за отхода.

Я поставил задачу: взять условного часового у кошары и уйти. Уйти — не отбиваясь, не задерживаясь, оставив цель, если она начнёт стоить дороже.

Тимофей меня остановил на первом же слове.

— Погоди.Ты говоришь: как только заметили — уходить. А если один заметил? Их пятеро, нас пятеро, а заметил один. Ты его положишь — и дело сделано.

— А если не положу с первого раза? Второго у меня не будет. После первого выстрела на околице встанут все.

Тимофей посмотрел на меня сверху вниз.

— Не по-казачьи это, — сказал он. — Увидали — и бежать.

Тимофей удержал мой взгляд.

— Так проверим, — сказал я. — Прогоним оба раза. Сперва по-твоему, потом по-моему. Часового поставим Семёна, ему всё равно не терпится. Архип нас посчитает. Он лучше всех видит, думаю и тут справится.

Архип нюхнул табаку и ничего не сказал. Потом всё-таки ответил:

— Только уговор. Считать буду я, и спорить со мной не станете.

— Не станем.

— Ты не зарекайся, — сказал Архип Тимофею. — Ты как раз и станешь.

— Не стану.

— Уже начал.

По-Тимофееву вышло быстро.

Мы подошли к кошаре с двух сторон. На тридцати шагах Семён поднял тревогу. Тимофей всё равно рванул к нему, добежал, взял в охапку и повалил, но крик уже ушёл бы к правлению.

— Убит, — сказал Архип от кошары.

— Кто? — не понял Тимофей.

— Он убит, — Архип показал на Семёна. — А вы двое — тоже. Он крикнул. За кошарой у них ещё двое было бы, и они за пять шагов от вас.

— Это ты выдумал.

— Я выдумал, — согласился Архип. — А они бы были.

— Так их не было!

— Нынче не было. А на деле они бывают всегда. Ты, Тимофей, за кошару глядел?

Тимофей не ответил.

— И я не глядел, — сказал Архип. — Я на вас глядел, как вы Сёмку валите. Красиво вышло.

По-моему вышло медленнее и скучнее.

На пятидесяти шагах Семён поднял голову; мы легли, а потом ушли задами, не выстрелив и не крикнув, и он остался стоять у кошары один, торжествующий и никому не нужный.

— Ну и что вы взяли? — спросил Тимофей, — вы же и не сделали ничерта, только время потратили.

— Не сделали сегодня, — сказал я. — Значит, сделаем завтра. Мёртвые завтра не приходят.

Гаврила покашлял.

— Тимоха, ты вот рассуди. Нас пятеро. Ежели нынче сделаем по-твоему и одного положат — нас останется четверо. А ежели по-евонному и не сделаем — нас останется пятеро, и мы завтра пойдём опять.

— А если завтра не выйдет? И послезавтра? И никогда?

Гаврила помолчал.

— Тогда, — сказал он, — мы хоть похороним друг друга сами, а не чужие люди.

Тимофей молчал.

— Тимофей, — сказал я. — Ты меня старше и по чину, и по годам службы. Если мы потеряем одного человека — мы потеряем пятую часть отряда. Не солдата. Отряда.

— Складно калякаешь.

— Калякают на ярмарках, а я считаю. Я плохо считать не умею, меня этому долго учили.

Он поднял глаза.

— Кто учил?

Секунду я слышал, как ходит ветер в кошаре.

— Германская, — сказал я.

Тимофей смотрел на меня и явно хотел спросить ещё что-то, и не спросил.

— Ладно, — сказал он. — Прогоним ещё раз. По-твоему.

Сигналы придумали в тот же вечер, и придумали их коротко, потому что длинное никто не запомнит.

Ночью — голосом сыча. Один раз — замри. Два — уходим. Три с промежутком — сбор у кошары.

Днём — рукой. Ладонь вверх — стой. Отмашка назад — уходим. Снял шапку — сбор.

— И всё? — спросил Семён, — Мало этого.

— Много не запомнишь, — сказал Тимофей. — А в темноте и три перепутаешь.

— Я не перепутаю.

— Ты первый и перепутаешь.

Ночную проверку сделали с восьмого на девятое.

Цель поставили ложную: старый плетень у выгона. Никого там не было и быть не могло; я хотел посмотреть, как они разойдутся после сигнала.

Мишка ждал у кладок.

Ему было велено одно: как услышит два раза сыча — идти к вдовиной калитке, сказать одно слово Гавриле, который будет там стоять, и вернуться домой другой дорогой. Ни ближе ста шагов к плетню. Ни на шаг в сторону.

— Дядя Степан. А если я вас не услышу?

— Тогда сиди и не двигайся до света.

— А если…

— Мишка. Ты меня в низине слушался?

Мишка нахмурился.

— Слушался.

— А сейчас, что мешает.

— Дядя Степан, а я три дороги знаю, — сказал он. — Одна кладками и низом, где терновник. Другая канавой за дальними гумнами, там плетень упал. Третья задворками, мимо трёх колодцев, только там у крайнего собака, а она меня знает.

— Собака знает — это не дорога.

— Так она меня…

— Она знает тебя, а не того, кто за тобой идёт. Залает на него — и покажет ему, где ты. Третьей дорогой ходи только днём.

Он шевельнул губами и кивнул.

Ночь была тёмная, без луны, с низкими облаками. Мы вышли парами: я с Архипом, Тимофей с Семёном, Гаврила остался у калитки.

Шли долго, лёжа ползли.

На середине выгона Архип тронул меня за сапог. Я замер.

Мимо, шагах в сорока, прошёл человек. Не разъезд, не караул — просто хуторской, шёл с ведром, и ведро у него ритмично скрипело дужкой. Я подождал, пока скрип уйдёт, и крикнул сычом два раза.

После сигнала с той стороны не донеслось ни голоса, ни шага.

Тимофей и Семён снялись со своего места без единого слышного шага. Мы с Архипом отошли низом. Никто не побежал.

У кошары сошлись один за другим, выдержав промежутки.

Гаврила пришёл последним.

— Слово, — сказал я.

— «Телушка сошла со двора».

— Кто принёс?

— Мишка. Без добавки. — Гаврила ухмыльнулся в темноте. — Я нарочно спросил его, чего это значит. Он говорит: не знаю, велено донести.

— А Семён? — сказал Тимофей.

— А Семён нынче молчал, — сказал Гаврила с уважением. — Я даже испугался.

На разборе выяснилось: Тимофей всё время прикрывал Семёна и на обратном пути пропустил его вперёд — без приказа.

Разбор занял четверть часа.

Ошибок хватало: Семён на отходе оказался между Тимофеем и мной, я дважды заставил скрипнуть плетень. Архип шёл ровно так, как надо, но это был Архип, и это ничего не доказывало.

Хорошего было одно, и его хватило: никто не побежал, и никто не крикнул, и все пятеро оказались там, где условились, без единого слова вслух.

— Так и надо, — сказал Тимофей.

— На дело пойдём так же, — сказал я. — Я с Архипом. Ты с Семёном.

— А я? — сказал Гаврила.

— А ты сзади и выше. Смотришь и говоришь, когда стрелять.

— Из чего?

— Пока не из чего. Пока — глазом. Винтовки две: одна у меня, вторая у Тимофея.

Гаврила втянул щёку на месте выбитого зуба.

— Ну, — сказал он, — не первый раз.

Семёна отпустили первым, поверху. Тимофей дождался, пока тот уйдёт за бугор один, и только потом вернулся к кошаре.

Мишка пришёл к вдовиной калитке, как ему сказали, и оттуда ушёл другой дорогой, и я узнал об этом уже под утро.

А ещё через час он пришёл снова.

Он не должен был приходить. Он это знал.

— Дядя Степан. — Он частил и хватал воздух. — Я не сам. Меня послали. Вдова послала, у которой живу. Её брат с того берега вернулся: сам видел красный разъезд у заставы и слышал от них, что нынешней ночью пойдут к броду. Сказал, малый…

— Тише. Одно слово.

Он остановился и выдал уже спокойнее:

— Красный разъезд. Малый. Пойдёт к броду в ночь.

— В какую?

— В нынешнюю. С девятого на десятое.

Мы стояли у кошары вчетвером и молчали.