— Или предупредили одного, а второй увидел пустой двор.

— Тоже может быть.

— Вот это и проверьте. Не спрашивайте, кто предупреждал. Спросите, который двор опустел раньше и кто последним видел хозяев. Один вопрос в разных местах.

Писарь кивнул и записал почти дословно.

— А того, кого взяли?

— Из дому вывели. С узлом был.

— Значит, тоже знал.

Северин поставил рядом с цифрой «два» ещё одну черту, но не стал превращать её в третью единицу. Уйти и собраться уйти — не одно и то же. Зато оба действия требовали времени. Лист не просто прочли. С ним ходили по дворам, выбирая, кого успеют вывести, а кого уже поздно.

— Пока всё, — сказал он.

Писарь дошёл до двери.

— И принесите мне не пересказ, а те записи, по которым считали дворы.

— Они черновые.

— Поэтому и принесите.

Жгуна привели в четвёртом часу.

Он вошёл быстро, сел без приглашения и сразу начал говорить.

— Товарищ Северин, я в письменном виде подавал. Там всё изложено. Это не бой был. Это…

— Сколько их было?

Жгун остановился на полуслове.

— Много, — сказал он.

— Сколько.

— Не могу знать точно. Ночь. Из кустов било с двух сторон, и снизу тоже.

Северин придвинул чистый лист.

— Тогда иначе, — сказал он. — Сколько раз стреляли сверху, с обрыва?

Жгун подумал.

— Раз пять. Может, шесть.

— Из скольких стволов?

— Из… — Он остановился опять и посмотрел на стол. — Из двух. Одна винтовка и одна дробовая.

— Дробовая, — повторил Северин и записал.

— Картечью били. У Ерохина в спине картечь. Снизу винтовка. Одна.

— А потом?

— А потом та же винтовка оказалась на том берегу.

Северин поднял глаза.

— Уточните.

— Ну, — сказал Жгун. — Тот, что бил снизу от гати, — он потом бил с низкого берега. С левой стороны. Он через воду перешёл.

— Он перешёл по вашему приказу или по своему?

Жгун не понял.

— Он ваш или их? — терпеливо сказал Северин.

— Их, конечно. Их.

— Значит, вы утверждаете, что человек, поставленный ими у входа на гать, сам, без команды, оставил своё место и вышел вам в тыл.

Жгун открыл рот.

— Я так не говорил.

Северин записал ещё строку и подчеркнул её один раз.

— Дальше. Пулемёт и магазины?

— Три. Все неполные, я сам их считал в понедельник. Патрон к нему англицкий, у нас его на весь полк было мало.

— И они это знают?

— Откуда им знать.

— Узнают, — сказал Северин.

Он положил перо.

— Ещё одно. После боя. Что они делали?

— Считали, — сказал Жгун и сам удивился. — Я лежал, а они считали. Вслух. Винтовки, коней, патроны. Один говорит: врозь считать, наши отдельно, англицкие отдельно.

— Кто говорил?

— Здоровый такой. Со сломанным носом.

— Он у них старший?

Жгун помолчал.

— Нет, — сказал он неохотно. — Старший другой. Помоложе. Он мало говорил.

— Опишите.

— Да я его толком… — Жгун потёр лицо. — Ростом с меня. Худой. Спросил фамилию и больше ничего не спросил. Я ему говорю, а он не слушает.

— Он вас не бил?

— Нет, нас не трогали, — Жгун сказал это почти обиженно. — Они и пленных не тронули. Троих держали в амбаре и кормили.

— А ушли вы как?

Жгун выпрямился.

— Через балку.

— Я спрашиваю: как вам это удалось.

— Момент выбрал. Их там баба отвлекла, крик подняла, а я…

— Конвойные из хуторских?

— Из хуторских.

— Сколько их было при троих пленных?

— Семеро.

Северин записал: «семеро при троих; охрана из необученных; на конвое дисциплины нет».

— Встаньте, — сказал он.

Жгун насторожился, но поднялся.

Северин сдвинул к краю стола чернильницу, пресс и коробку с перьями.

— Это гать. Чернильница — обрыв. Коробка — низкий берег. Покажите, где вы были, когда ударили сверху.

— Тут.

Жгун поставил палец между чернильницей и краем сукна, затем начал говорить про остальных.

— Двое впереди, трое за мной. Вьючная посередине.

Жгун разложил по сукну медные пуговицы, оторванные от шинели и хранившиеся у него в кармане. Первую положил у самого края, ещё две — дальше, три тесно сдвинул позади. Для вьючной не хватило пуговицы; он обозначил её медяком.

— Первый выстрел?

— По переднему.

— Вы только что сказали: сверху стреляли раз пять. Теперь говорите, первый выстрел был впереди.

— Впереди и сверху. Там берег загибается.

— Загибается куда?

Жгун переставил чернильницу. Потом переставил ещё раз. На третьем движении стало видно: он помнил не расположение стрелков, а направление, откуда ждал опасности после первого выстрела.

— Оставьте чернильницу, — сказал Северин. — Покажите только людей.

Жгун убрал руку.

— После первого выстрела кто отдал приказ уйти с гати, и кто услышал?

— Все.

— Откуда знаете?

Жгун посмотрел на пуговицы.

— Передний рванул вперёд. Задние смешались.

— Значит, услышал один.

— Остальные тоже могли.

— Могли, — согласился Северин. — А противник знал, что вы сделаете после первого выстрела?

— Откуда ему знать?

— Передний проход заперт огнём, сзади лошади, справа вода. Вы сами только что показали, что идти вам было некуда, кроме гати. Для этого не надо знать вас.

Жгун собрал пуговицы, но медяк оставил на сукне.

— Вьючную бросили первой, — сказал он. — Она поперёк стала.

Северин записал и это. Теперь слабая охрана пленных переставала быть единственной случайностью. Засаду выиграли не количеством стволов. Её поставили так, чтобы шесть всадников сами закрыли себе дорогу шестью лошадьми.

Северин перечитал запись и подчеркнул слова «дисциплины нет».

— Товарищ Северин, — сказал Жгун другим голосом. — Мне бы…

— Вы свободны.

— Я про то, что в письменном виде я всё как есть…

— Вы свободны, — повторил Северин. — Явитесь завтра к десяти. Вам придётся показать всё это на карте.

Дыба пришёл вечером, не постучав, и сразу сел на угол стола.

— Ну? — сказал он. — Долго мы ещё бумажки перебирать будем?

— Сядьте на стул.

Дыба посмотрел на него, помедлил ровно столько, чтобы это было заметно, и пересел.

— Я вот чего скажу, — начал он. — Затонский надо кончать. Весь. Тут не хитрость нужна, тут нужна показательная мера. Мы туда идём с эскадроном, берём с каждого двора по одному, и хутор нам сам всё выложит: и кто ходил, и куда ходил, и где пулемёт.

— С каждого двора.

— С каждого. — Дыба перекинул плеть из ладони в ладонь. — По мандату это дозволено. Я справлялся.

— Дворов в Затонском?

— Сотня с чем-то.

— Сто человек, — сказал Северин. — Из них, по-вашему, сколько знает, где пулемёт?

— Да хоть один знает — и хватит.

— Один. Из ста. — Северин снял очки, посмотрел сквозь них на свет и надел обратно. — А остальные девяносто девять?

— А остальные пусть помнят.

— Они и будут помнить, — сказал Северин. — Это единственное, в чём вы правы. Они будут помнить очень долго и очень хорошо. И у каждого из этих девяноста девяти есть родня в трёх соседних хуторах, которые пока ещё не поднялись.

От книжного довода Дыба поморщился.

— Вы всё книжками, — сказал он.

— Скажите, сколько человек ушло из Затонского с оружием.

— Много.

— Вы там были третьего числа. Сколько дворов обошли?

— Двенадцать.

— В скольких из двенадцати был мужчина от двадцати до сорока?

Дыба открыл рот и закрыл.

— В двух, — сказал он наконец.

— В двух, — повторил Северин. — Остальные восемь либо остались на германской, либо у вас в феврале, либо ушли раньше. И вот теперь вы предлагаете мне взять из этого хутора сто заложников. Где вы их возьмёте? Там бабы, старики и малолетние.

— Так их и брать.

— Их и придётся, — сказал Северин. — Разница в том, что вы берёте всех, а я — тех, за кем вернутся. Это не жестокость.