— Есть.

— Обратно принесёте мне три вещи. — Он загнул палец. — Сколько на каждой заставе людей под ружьём. Сколько на человека патронов. И пройдёт ли по дороге между ними подвода.

— Гружёная?

Кудинов поднял глаза.

— Гружёная, — сказал он. — Это хороший вопрос. Значит, пройдёт ли гружёная и сколько подвод в ряд.

— Срок?

— К завтрашнему полудню.

Я взял пакеты.

— И ещё, — сказал Кудинов. — Дорога тревожная. Если по пути встретится что-нибудь, что можно взять, — вы этого не берёте.

— Совсем?

— Совсем. У меня половина участков нынче воюет там, где им понравилось, а не там, где надо. — Он придвинул к себе следующую бумагу. — Мне сейчас нужнее две заставы и три цифры, чем чужие сапоги.

— Понял.

— Идите.

Всё это заняло минуты четыре.

Вышли впятером и с двумя заводными. «Льюис» и все тридцать восемь англицких оставили на переправе у второго номера; Гаврила взял винтовку. На проверочное дело пулемёт был не нужен.

Мишку я просто оставил при штабе, и он принял это тяжело: впервые за две недели оказался не нужен.

— Дядя Степан, а я бы…

— Ты бы. Знаю.

— Дорога тревожная, вы сами слыхали. Я бы низом.

— Ты бы низом и один. А я бы всю дорогу думал про тебя, а не про пакеты.

Это он понял.

Ехали рядом с дорогой, по-над балками, держа её слева в виду. Выходило длиннее на версту и спокойнее на всё остальное.

К Плешаковской развилке шли восемь вёрст, и на шестой Архип, ехавший впереди, поднял руку.

Мы съехали в лощину.

Внизу, по дороге, шёл обоз.

Три подводы, гружённые вполовину, и при них шестеро: двое верхами впереди, четверо пешком у колёс.

Гаврила лёг рядом со мной на край и смотрел долго.

— Стёпа.

— Молчи.

— Я молчу. Я только скажу. — Он всё-таки сказал: — Шестеро. Двое верхами, а те четверо винтовку несут через плечо стволом вниз. Мы их берём за три минуты и без единого выстрела.

— Знаю.

— Ты глянь, чего у них на второй подводе.

Я глянул. На второй подводе лежали ящики, и ящики были такие, какие бывают под патроны.

— Патроны, — сказал Гаврила.

— Может, патроны.

— Стёпа.

— Мы идём дальше.

Гаврила повернул ко мне лицо, и на этом лице было написано всё, что он думал, и он не сказал ни слова из этого вслух.

— У нас срок к полудню, — сказал Тимофей за нашими спинами.

— Да я про то и говорю: успеем! — Гаврила наконец не выдержал. — Три минуты, Тимоха!

— Три минуты — это ты берёшь, — сказал Тимофей ровно. — А потом ты их куда денешь? Подводы с собой поведёшь? Шестерых пленных поведёшь? Или бросишь тут, а они через час доложат, что по этой дороге ходит наш разъезд?

— Так мы ж…

— И пакеты у нас за пазухой, — сказал Тимофей. — А пакеты — это не сапоги. Пакет один раз не дошёл — и застава сидит без приказа.

Гаврила замолчал.

— Обидно, — сказал он погодя.

— Обидно, — согласился Тимофей.

— Ты пойми, — сказал Гаврила уже тише. — У нас на всю переправу тридцать восемь англицких. Тридцать восемь. А там ящики.

— В ящиках может быть подкова, — сказал Архип из-за спины.

— Может.

— И гвозди.

— Может, и гвозди, — сказал Гаврила. — Только под гвозди таких ящиков не берут.

Архип спорить не стал. Он вообще редко спорил, когда был не прав.

Я лежал и смотрел на этот обоз, и во мне сидело то же самое, что в Гавриле, и мне надо было сказать себе вслух то, чего я не собирался говорить вслух им.

Обоз шёл слишком удобно.

Он шёл по открытой дороге среди бела дня, вполовину гружёный, с охраной, которая несла винтовки стволом вниз, — и шёл он по той самой дороге, где нас можно было ждать.

Может, это была просто плохая охрана. Такого на войне больше, чем хитрости.

А может, и нет.

— Уходим низом, — сказал я. — И чтоб нас с дороги не срисовали.

Уходили долго. Обоз шёл в ту же сторону, что и мы, только по дороге, и полторы версты мы двигались с ним вровень, отстав на балку, и всё это время Гаврила ехал молча и смотрел строго вперёд — так смотрит человек, который решил не смотреть.

На развилке обоз свернул, и стало легче.

Первую заставу нашли к вечеру.

Старшим там был хмурый вахмистр. Он требовал положить пакет на стол; я держал его в руках, пока вахмистр не взял сам.

Он вскрыл при мне, прочёл, и лицо у него не переменилось. Прочёл второй раз, сложил и сунул за отворот.

— И всё? — сказал он.

— Что — всё?

— Тут написано «держать до особого». Я его и так держу вторую неделю. Ради этого гоняли?

— Ради этого.

— Ну, хоть бумага есть, — сказал вахмистр. — Бумагу людям показать можно.

— Что передать? — сказал он.

— Ничего. Мне велено спросить. Сколько людей под ружьём?

— Тридцать один.

— Патронов на человека?

Вахмистр пожевал губами.

— По сорок с чем-то.

— Мне «с чем-то» не годится. Мне цифру.

— Тогда считай сам, — сказал он и повёл меня к ящику.

Мы считали вдвоём при фонаре. Вышло по сорок одному, и ещё девять осталось в ящике. Вахмистр посмотрел на эти девять и сказал совсем другим голосом:

— А я думал, больше.

— Все думают, — сказал я.

— Ты чей? — спросил он вдруг.

— Затонский.

— А. Это которые переправу держат.

— Которые.

После этого он посмотрел на меня как на человека, про которого что-то слыхал.

— Патронов у нас не прибавится, — сказал он. — Ты там своему главкому так и передай: считать он умеет, а возить не на чем.

— Передам.

— Не передашь.

— Передам, — сказал я.

— А про дорогу спросишь?

— Уже спрашиваю. Гружёная подвода пройдёт?

Вахмистр нахмурился, словно я снова потребовал считать патроны.

— До развилки пройдёт.

— После?

— После тоже. Только у вербы колея размокла. Налегке идут серединой, гружёную ведут по краю.

— Две рядом?

— Где ж ты тут две рядом поставишь?

Мы вышли во двор. У коновязи стояла пустая подвода, и вахмистр сам взялся за переднее колесо, развернул её поперёк дороги. Между ступицей и плетнём осталось меньше шага.

— Вот тебе две, — сказал он. — Одной-то оглобли в канаву сунуть придётся.

— А толкачи нужны?

— Сейчас нет. С грузом — у вербы двоих дай.

Я записал: до развилки одна подвода проходит; у вербы мягкий край, нужны двое; встречная не разойдётся. Вахмистр заглянул мне через плечо.

— Ты всё это главкому понесёшь?

— Понесу.

— И про девять патронов?

— И про девять.

— Ну, тогда пиши ещё: у меня два коня на тридцать один человек, один хромает.

— Это меня не спрашивали.

— А возить чем — спрашивали.

Я дописал про коней.

Ко второй заставе идти было десять вёрст, и прямая дорога шла через балку, по мосткам.

Мостки были целы, но прямой ход на этом и кончался.

На той стороне, у выхода из балки, стояли люди.

Архип сходил и вернулся через три четверти часа.

— Восемь, — сказал он. — Не наши. Сидят по-над дорогой, костра нет, лошади в кустах. Ждут.

— Кого?

— Того, кто по дороге поедет.

— Влезут?

— Нет, — сказал Архип. — Не за тем сидят. Эти смотрят.

Я думал недолго.

— Тимофей. Бери Семёна, забирай оба заводных и иди в обход, низом, через старый брод. Пакет второй — у тебя.

Тимофей взял пакет и убрал его в сапог.

— А вы?

— А мы по дороге. Медленно и шумно.

— Зачем шумно?

— Затем, что они смотрят. Пусть смотрят на нас.

Тимофей помолчал.

— А если они не только смотрят?

— Тогда мы уйдём назад, а ты всё равно донесёшь.

Он посмотрел на меня, кивнул и увёл своих.

Мы вышли на дорогу втроём и поехали шагом.

Ехать шагом там, где на тебя из кустов смотрят восемь человек, — работа, к которой не привыкаешь. Гаврила рядом со мной насвистывал сквозь щербину и насвистывал фальшиво.