Сторожку взяли около полуночи и взяли тихо.

Двое спали. Третий сидел у печурки и что-то чинил, и когда дверь отворилась, он поднял голову и не встал.

— Не шумите, — сказал он.

Мы не шумели.

Их связали, вывели и посадили у стены, и они сидели там всё остальное время, и один из них, самый молодой, всё порывался что-то сказать и всякий раз замолкал.

Аппарат стоял на столе — маленький, на деревянной доске, с ключом и катушками, и с двумя проводами, уходящими вверх, к отверстию под крышей.

Я не стал его ломать.

Я отвинтил ключ, снял катушку, сложил всё это в мешок, а мешок отдал проводнику, потому что у проводника были свободны руки.

— Донесёшь?

— Донесу.

— Не потеряй. Это и есть всё дело.

Он кивнул и убрал мешок за пазуху, и я это запомнил потому, что запоминаешь всегда не то, что нужно.

Самый молодой у стены снова открыл рот.

— Чего? — спросил Семён.

— Воды.

Семён посмотрел на меня. Я кивнул. Он принёс ковш, но верёвки не развязал, держал сам. Молодой выпил, закашлялся и сказал:

— Вы его не унесёте.

— Что?

Тот кивнул на провод.

— Тяжёлый.

— Знаем.

— Не знаете. Он на бухте лёгкий, пока лежит.

Семён усмехнулся.

— А ты давно его носишь?

— Третий месяц.

— Тогда молчи и смотри, как надо.

Через час он уже не усмехался.

Провод снимали втроём: я, Семён и один из приданных.

Работа оказалась хуже, чем я думал. Провод низкий, но на жердях, и на каждую жердь надо было лезть, и лестница была одна. Резали кусачками из той же сторожки. Первые двести шагов сняли за четверть часа, следующие двести — за двадцать минут, потому что жерди пошли выше и одна упала не туда.

Сначала делали глупо: я держал лестницу, Семён лез, приданный ждал внизу с кусачками. На третьей жерди Семён спустился за ними, снова поднялся и потерял столько времени, сколько заняла сама резка.

— Кусачки наверху оставь, — сказал я.

— А следующая жердь?

— Лестницу перенесём вместе с ними.

— Упадут.

— Привяжи к ступени.

Он снял с шеи тесёмку, привязал кусачки и больше не спускался зря. Приданный шёл впереди, снимал камни у подпорок и клал их так, чтобы жердь опустилась вдоль линии, не поперёк. Я принимал провод и тащил к бухте. На каждых ста шагах менялись.

— Вот теперь быстро, — сказал Семён сверху.

— Теперь не медленно, — ответил я.

До быстро нам было ещё далеко.

Проволоку сматывали в бухту, бухту вязали и клали на вьючную лошадь.

Она тяжёлая, проволока. Она тяжелее, чем кажется, и это была первая вещь, о которой я в ту ночь подумал не то.

Вторая была со временем.

Я положил на шестьсот шагов сорок минут. Ушло семьдесят. Я знал, что так бывает всегда, я двадцать лет говорил это другим людям — что всякая работа берёт вдвое, — и всё равно посчитал по-хорошему, потому что по-хорошему выходило, что мы успеваем.

Мы сняли шестьсот с чем-то шагов, когда Тимофей на дороге крикнул сычом.

Два раза.

Я стоял тогда на середине лестницы.

Обоз шёл с юга по прихваченному морозом просёлку, и шёл он быстро, потому что ночью по такой дороге и надо идти быстро.

Пять подвод. И охраны при них было не шесть человек, как утром, а десятка полтора, и половина верхами.

Их выдало то же, что выдало бы нас: мёрзлая земля.

— Всё, — сказал я. — Бросаем.

Мы бросили.

До промоины оставалось меньше двухсот шагов. Мы дошли бы, если бы у них не было переднего дозора и если бы этот дозор не шёл не по дороге, а стороной, полем, — потому что человек, ведущий ночью обоз, тоже кое-что понимает.

Двое верховых вышли на нас от старой жерди, шагах в сорока.

— Стой! Кто?

Дальше пошло быстро.

Первым выстрелил не я. Первым выстрелил приданный, который снимал со мной провод, и выстрелил он в белый свет, и после этого выбора уже не было.

Гаврила ударил с бугра — двумя короткими, по верховым, — и один конь пошёл вбок, а второй с седоком развернулся и ушёл к обозу, и на обозе закричали, и обоз встал, и от него побежали.

Мы отходили к промоине. Троих связанных у стены брать с собой было нельзя; они остались там, и свои нашли бы их у сторожки.

Отходили парами, короткими перебежками. Тимофей с дороги успел к нам раньше, чем я успел о нём подумать, и уже вёл своих влево, отсекая обходящих.

Проводник упал у второй жерди.

Он бежал предпоследним, с мешком за пазухой, и рухнул иначе, чем падают споткнувшись.

Я вернулся.

Он лежал на боку, поджав колени, и было темно, и я не разглядел ничего, кроме того, что он не дышит. Я обшарил его, вынул мешок и потащил его самого за ворот, и протащил шагов десять, и понял, что тащу мёртвого.

Тогда я взял его на плечо и потащил дальше, потому что бросать его там было нельзя.

Он был лёгкий; всю дорогу шёл сзади и ел меньше всех.

Семёна ударило почти сразу после этого.

Он не крикнул. Он сел на землю — просто сел, как садятся отдохнуть, — и стал шарить рукой у себя по боку.

— Ты чего? — сказал Гаврила, оказавшийся рядом.

— Ничего. Толкнуло.

— Встань.

— Сейчас.

— Встань, я сказал.

Семён встал, сделал два шага и пошёл вниз, и Гаврила поймал его на весу.

В промоине сошлись все.

Все — это было не всё. Проводник лежал у меня на плече и уже никуда не шёл.

Семёна положили на песок. Архип разрезал на нём одёжку и стал смотреть при огне спички, накрыв её ладонями с двух сторон.

Бок. Ниже рёбер, сбоку, навылет.

— Вход и выход сбоку, — сказал Архип. — Живот мягкий. Похоже, кишку не задело.

— Точно?

— Не точно. Но похоже.

Он затянул рану плотно и туго и перевязал так, что Семён первый раз за всю ночь застонал.

— Ты потише-то, — сказал ему Гаврила.

— Я тихо.

— Ты вслух не разговаривай, ты дыши.

— Дядя Гаврила.

— Ну.

— Вы меня не бросайте.

Гаврила замер на секунду.

— Дурак, — сказал он.

— Я не дурак. Я тяжёлый. Я знаю, что я тяжёлый. — Семён говорил быстро и с той нехорошей лёгкостью, которая бывает от потери крови. — Вы бросьте, а сами уйдите, а я тут полежу и потом сам…

— Ты ещё поговори.

— Я не…

— Ещё слово скажешь — вот тогда брошу, — сказал Гаврила и подхватил его под мышки.

Сверху, за краем промоины, ходили. Не бежали — ходили и перекликались, и по перекличке было слышно, что их много и что они не знают, куда идти.

Второй номер снял с «льюиса» верхний диск и пересчитал. В двух коротких очередях ушло семь: в этом осталось пятнадцать, во втором — шестнадцать. Всего тридцать один.

Тимофей подошёл ко мне.

— Уходить надо низом, до балки, — сказал он. — Три версты по дну.

— Знаю.

— Мы столько не унесём.

Я посмотрел на то, что у нас было.

Вьючная лошадь стояла в промоине, не наступая на задетую левую заднюю. На ней лежали шесть бухт провода, два мешка и прихваченная кем-то лестница.

С той стороны, у обоза, теперь горел фонарь.

И там же, на второй подводе, я видел за минуту до этого сумку — обыкновенную кожаную сумку, которую при мне вынес из-под сиденья один из возчиков, положил на землю и забыл, потому что побежал.

Когда передний дозор повернул к обозу, Архип на обратном ходу проскочил за второй подводой и поднял сумку из колеи. Он никому об этом не сказал и не показывал, пока мы не сошлись в промоине.

— Вот, — сказал он и положил её мне на колени.

Я открыл.

Бумаги. Много. Я не мог их читать при спичке и не стал.

— Тимофей, — сказал я. — Проволоку снять. Всю. И лошадь бросить.

— Лошадь?

— По дну три версты, с раненым на руках. Она нам не пройдёт, а с ней мы будем идти вдвое.

Тимофей посмотрел на бухты.

— Мы за это лазили всю ночь.

— Мы за это лазили, чтоб её с жердей снять, — сказал я. — Она снята. Пусть теперь лежит в грязи. Обратно её на жерди быстро не вздёрнут.