Настала ночь, с ночью – неверная темнота и прохлада, звёзды в небе, далёкие зарницы. Тянулся час за часом. В начале четвёртого на востоке возникло белесоватое пятно, как раз в месте соединения неба, земли и воды. Пятно растекалось вправо и влево, тянулось вверх, обретало цвет: синеватый по краям и зеленоватый в центре. Пройдёт ещё полчаса, и оно заполыхает всеми оттенками розового, алого, оранжевого.
Мир замер в предвкушении этой феерии. Шелест и шорох кожистых крыльев не был услышан почти никем…
Сотни уреев в стремительном волнообразном полёте перенеслись за высокие стены крепости. Кто-то там успел вскрикнуть, кто-то – махнуть бессмысленным мечом…
Это была бойня. Защитники стен, те, кто не умер от укусов в первые минуты, пытались найти спасение в боевых галереях. Там, в тесноте и изломанности ходов, крылатые змеи теряли своё главное преимущество: скорость. Но упорство в достижении цели они не теряли даже там: ползли, шипели, кусали…
Следующую волну летучих тварей – было слышно издалека. Исполинские птицы летели шумно, возмущая воздух, клокоча зобами. Чудовищные маховые мускулы, казалось, сокращаются с хаканьем, жёсткие перья скрежещут одно о другое.
Небольшие и лёгкие люди сидели на спинах птиц. На них были островерхие мягкие шапки с белыми помпонами. За плечами топорщились кривые мечи без гард.
Они прыгали со спин птиц на лету, кувыркались по земле, по крышам, с ловкостью древесных жителей карабкались по стенам…
В бою они были стремительны и жестоки.
Когда по штурмовым лестницам на стены ворвались конкордийские лёгкие пехотинцы, бой шёл уже в двориках и казематах. Защитники поджигали дома, смоляные бочки, вообще всё, что могло гореть – нападающие даже пытались тушить. Темнота была на их стороне.
…Стенного мастера Кифу Протолеона тревога застала в объятиях молодой жены. Он вскочил, ещё не в силах сообразить, что к чему и где он вообще находится. Квета поняла сразу. Природные способности её были немалыми, и при ином течении жизни из неё получилась бы знаменитая ведима. Но в семействе Трифиллиев ведим и чародеев не жаловали…
– Вот и всё, – сказала она мёртвым голосом. – Как быстро…
– Да ты что говоришь? – возмутился он совершенно искренне. – Какая-то заморочь дурацкая… сейчас мы их прогоним, и всё будет нормально, нормально… – он торопливо одевался: кожаные штаны, кожаная рубаха с широкими рукавами, нагрудник из кованых стальных колец…
Квета, неслышно ступая, подошла к окну. Отсвет огня лёг на её лицо и грудь. Чувство, что всё кончено навсегда, безнадёжно, бесповоротно – было сильным, чрезвычайно сильным: до глубокой внутренней дрожи.
– Конечно, – сказала она. – Вы их прогоните… Иди, я буду ждать. Придёшь – и сразу в тёплую постель.
Горло Кифы сдавило от нежности и любви, и поэтому он ничего не смог сказать, подхватил с оружейной стойки меч, неловко махнул рукой и выбежал на лестницу. Его убили через три минуты на извилистой уличке: пока он рубился с двумя вывернувшимися из-за угла пехотинцами, кто-то маленький и лёгкий прыгнул ему на спину с водостока, рывком запрокинул голову и перерезал глотку. Кифа утонул в горячем и чёрном, до самой последней секунды не испытав ни тени страха, а лишь безумную досаду оттого, что его обращённая в ярость любовь так и не нашла своего пути…
С рассветом доместик Арий Аристион, собрав в два кулака все наличные силы, ударил по противнику с двух сторон, отсекая его от стены. Кроме того, по потайной галерее, проложенной в основании стены, несколько десятков лучников и лучниц пробрались в тыл вынужденного к обороне противника, по сигналу командира выбили нарочито слабую кладку, маскирующую бойницы, и начали беглую стрельбу по всему, что движется. Стрелка весов качнулась в противоположную сторону.
Конкордийцы пребывали в смятении. Их было уже более тысячи за стеной, но в узких проходах и уличках сражаться одновременно могли разве что несколько десятков. В незащищённые спины летели стрелы – и как потом докажешь, что убит ты был не в бегстве? Наконец, с наступлением света куда-то исчезли маленькие пилоты птиц…
Когда же вдоль стены мощно ударили закованные в панцири славы, среди конкордийцев началась паника.
Нет, они ещё отбивались, они пятились, а не бежали (да и куда можно бежать в таком стеснении?) – но это уже ничего не значило. Каждый бился за себя, забывая помочь соседу. Их убивали очень быстро: так тает льдина, брошенная в кипяток…
Андроник Левкой выслушал гонца, потом посмотрел на солнце. Солнце поднялось над лесом на палец вытянутой руки.
– Пора, – сказал он.
Адъютант повернулся к флагштоку и потянул за реп. Огненное лёгкое полотнище начало подниматься, развертываясь под слабым утренним бризом.
Тут же забили барабаны. И полки, подобравшиеся по пепелищам пригородов почти вплотную к стене, встали и пошли вперёд – по штурмовой лестнице на двадцатерых.
В них летели горшки с порохом и смолой, камни, редкие стрелы. Лился кипяток из котлов. Защитники стен метались поверху, не успевая привести в действие все подготовленные механизмы. Контратакой стены были оголены…
Уже первой волне нападающих удалось кое-где зацепиться за гребень и даже ворваться в город.
Клинья, вбитые в окружённую на рассвете группу, почти сошлись – славы, наступающие с севера и юга, уже друг друга видели, – когда прозвучал сигнал: "По местам!" И они подчинились этому сигналу, метнулись назад на стены, но там – были чужие…
И всё же защитники продолжали сопротивляться.
В восемь двадцать открылись ворота. Теперь участь города была решена.
Но почти до самого вечера славы и горожане дрались за казематы, за кварталы, за отдельные дома и наконец за подвалы. Город охвачен был пожарами, местами просто нечем было дышать, гибли лошади и пытались ползти люди; с неба падали головни, горящие книги, мёртвые голуби. Темнота так и не наступила. А около полуночи чудовищный взрыв встряхнул землю и стоящих на ней людей: взлетел на воздух арсенал, имевший на полгода огневых и взрывчатых припасов…
Но и в этом огненном аду шёл грабеж, и за стенами вырастали горы вынесенных вещей. Пленных же было немного. Говорили про подземный ход, ведущий куда-то: то ли за море, то ли за горы. Изумлялись: это сколько же идти…
Плохо видимые, на окраине освещённого пожаром пространства, кружили в небе несколько исполинских птиц. Не видно было, есть ли на их спинах всадники – или же это осиротевшие твари пытаются отыскать своих хозяев.
Кузня
Саня проснулась, готовая куда-то бежать, с кем-то сражаться; кипела кровь и стремительно кружилась голова. Но сражаться было не с кем: сводчатый коридор, уставленный койками, местами в два этажа; звуки, обычные в таком скоплении спящих людей: скрип кроватей, похрапывание, бормотание… Саня не могла бы сказать, что вновь теряла память, но минувший сон казался куда важнее и плотнее яви. Сердце всё ещё колотилось.
Она спустила ноги с койки и встала. Это был женский зал… она вообще очень спокойно вспомнила всё, что было после сражения с обезьянами: поездку на грузовике, переправу по подводному мосту, баню, медосмотр, утомительную регистрацию, пресный жирный ужин, расселение… Она ни на что не могла реагировать, просто позволяла перемещать себя. Говорят, у спасшихся от смерти обязательна вспышка эйфории, бешеного безрассудного веселья… но она как-то чересчур быстро проскочила эту стадию – да, там, в грузовике, она смеялась и обнимала спасателей, и сбивчиво им что-то рассказывала, – но уже у реки вдруг загрустила. Может быть, вид спасительного берега был слишком уж мрачный: высокие колья, переплетённые колючей проволокой, и решётчатые башни с площадками наверху, и множество одинаковых длинных сооружений, похожих на врытые в землю исполинские цистерны… и запахи хлорки, креозота и угольной гари…
И всё же везли их туда, куда указывала возникающая в небе – стоило лишь запрокинуть голову и закрыть глаза – стрела. Стены подступали здесь совсем вплотную, буквально рукой достать, а впереди сходились, оставляя лишь узкую щель – но другого пути просто не было.