Наступило молчание.
– Простите, – сказала вдруг Кремена. – Да, это не по вам. Я поняла.
– Ничего вы не поняли, – Пист качнул головой. – Надо мне только исхитриться в плен попасть. Да так, чтоб подозрений не вышло. А произвести всё то… мы произведём.
– Нельзя, чтобы подданные Императора это сделали, – почти жалобно сказала она. – Получится…
– Ерунда получится, – согласился Пист. – Предательство всегда гнусно, даже во имя благой цели. А враг – он и есть враг. Да. Особенно тот, кто стал врагом, ничего особо плохого вам сделать не успев… да и намерения такого не имев никогда…
– Вся эта война выше моего понимания, – сказала госпожа Кремена.
– Проговорим ещё раз, – сказал Пист. – Вы и ваши люди помогаете мне… нам, – он кивнул Фирмину, – уничтожить башню Полибия, которую он воздвиг на крыше Детского Дворца. Неизбежная при этом гибель детей должна поднять волну общественного негодования, направленную как против мелиорцев, так и против степняков с Полибием вкупе. Причём пройдёт немного времени – и с мелиорцев гнев будет перенесён именно на тех, кто прикрыл детьми военную машину, будучи уверенным, что по ней обязательно нанесут удар…
– Да. Всё так.
– Я ещё никогда не принимал участия в разработке столь гнусной операции.
– Я тоже.
Они посмотрели друг на друга, и Пист отвёл глаза.
– Продолжим, – сказал он. – Допустим, всё это провокация, затеянная тем же Полибием. Башни там нет, а дети есть. А то и детей нет…
– Знаете, Пист, – госпожа Кремена говорила почти спокойно, только ноздри её побелели, – даже в самом худшем случае пойдёт слух: островитяне напали на конкордийский сиротский дом, потому что в нём была спрятана степняками чародейская военная машина. И этот вбитый клин…
– Я уже ощущаю себя деревом со вбитым клином, – сказал Пист. – Хорошо. Теперь я хочу познакомиться с людьми, которые пойдут со мной.
– Пойду я, – сказала госпожа Кремена, – и трое моих сыновей. Этого хватит. Только я попрошу вас, почтенный Пист, позаботиться о том, чтобы наши тела не опознали.
Мелиора. Речка Жлудь, северная граница кесарской области
Артемон Протасий ехал по мосту. Конь его хромал, поэтому звук копыт о настил получался неровный и нервный. Впереди горели три факела. Это неприятно напоминало ему о чём-то, но о чём именно, он не мог вспомнить – просто от усталости.
Последние девять дней ему удавалось разве что иногда подремать в седле.
Наверное, и сейчас он задремал, потому что факелы вдруг оказались рядом и по сторонам, а самого его подхватили чьи-то руки, и он удивился, почувствовав под ногами землю.
– Протасий… – не поверил кто-то, заглянув в его лицо.
– Мои… все здесь? – спросил он, озираясь слепо. Ничего не было видно, кроме тьмы, а в ней – вычурных тонких прорезов.
– Девятнадцать конных прошли, – сказал тот же голос.
– Это все, – сказал Протасий. – Жгите мост. Больше там наших никого нет…
– Все? – переспросили его с ужасом.
– Вся моя тысяча, – сказал Протасий. – Вся. Все девятнадцать. Девятнадцать, понимаешь, а? Девятнадцать…
Потом он лежал и смотрел вверх, на небо. На небе разгоралось оранжевое пятно. Сквозь него совсем не видны были звёзды. То, на чём он лежал, покачивалось, скрипело и вздрагивало. Кто-то впереди хлопал вожжами.
Глава третья
Мелиора. Западное побережье. Окрестности Фелитополя
С отходом последних сил прикрытия никто больше не мешал армии вторжения строить свои боевые порядки так, как считали нужным командиры. Уже стотысячная (из них тридцать тысяч степняков) сила распределена была так: шестидесятипятитысячное ядро тяжёлой обученной конкордийской пехоты и степных богатырей отдано было под команду молодого десятитысячника Андона Мемнона, про которого нехорошо шептались в архатских компаниях. Единственный из Мемнонов, после поражения в Войне Последней Надежды он пошёл служить завоевателям – и сделал фантастически быструю карьеру. Он не гнушался помощью колдунов и чародеев. Наконец, при нём никогда не задерживались помощники…
Правое крыло, в основном лёгкая пехота и конные лучники, осталось под командой Андроника Левкоя. Поражения под Ирином ему не простили, но погасили за потрясающе быстрое и лёгкое взятие Бориополя. Мало кто знал, что Андроник полагал себя ущемлённым таким вот разменом: разгром пяти тысяч – и сохранение как минимум пятидесяти; потеря нескольких дней темпа высадки (да хоть бы и вообще никогда не высаживались в этот злосчастный Ирин!..) – и сохранение полугода, который потребовался бы для осады Бориополя… Но Андроник никогда не служил и не присягал царю Авенезеру, оставался на службе Императора – и этим обозначил себе место в грядущих событиях: правое крыло, лёгкая пехота…
Левым крылом командовал боевой жрец Тёмного храма Пард. Мало кто видел его…
И были ещё отряды саптахов под общим номинальным командованием всадника Игона, которые на самом деле никому по-настоящему не подчинились и творили в равной мере разбой и разведку.
Всем этим командовал "Железный сапог" стотысячник Демир Иерон, когда-то ученик швеца, ставший тем, кем стал, лишь благодаря собственным недюжинным талантам и необыкновенной работоспособности. Говорили, что в мирное время он спал через ночь по три часа. Он знал в лицо и по именам всех архатов и большую часть солдат, с которыми провёл хотя бы одну кампанию. Двадцать лет он воевал на западных границах Степи против небольших, но упорных в своих заблуждениях стран и племён. Оба последних Авенезера держали там малые силы, резонно полагая, что само прибытие Иерона к армии делает армию непобедимой. Его "танцующие" марши, при которых противник неизбежно получал удар не с той стороны, с которой ждал, снискали ему славу гения манёвра. Что ж, Авенезер Четвёртый, или Полибий, или их военные советники знали своё дело. Мелиорцев следовало переиграть именно в том, в чём они были заведомо сильнее. Именно поэтому Рогдай, узнав о новом командующем силами вторжения, решил начисто отказаться от манёвра и занять жёсткую оборону в таком месте, где сама возможность манёвра будет сведена к ничтожности.
Медленным осторожным маршем, не обнажая флангов, армия вторжения направлялась в сторону древнего города Фелитополя, ныне почти нежилого. Дороги, сходящиеся к нему со всех сторон Севера, ещё могли, однако, служить для прохождения войск, а главное, обозов, без которых нормальное войско быстро превращается в озабоченную пропитанием толпу малограмотных мужчин.
Чуть южнее Фелитополя начиналась Долина Роз, единственный сухопутный проход в Кесарскую область. Когда-то это был процветающий край, сплошной непрерывный сад, сотни деревень и хуторов… Теперь тут никто не жил. Розы, однако, росли до сих пор, хоть и одичали вконец.
Долина, дважды прорезанная не слишком широкими, но глубокими ложами речек Белая и Кипень, имела около шестидесяти вёрст в длину и в ширину около двадцати. С запада, отделённое грядой холмов, было море, с востока – поднимались отроги Черепашьих гор.
Так же медленно и осторожно вводил в Долину Роз с юга свои войска Рогдай.
С подходом личной гвардии конкордийского мятежника Аркадия Филомена у Рогдая стало девяносто тысяч регулярного войска – и ещё шестьдесят тысяч тех, кто горел решимостью, но слабо отличал дрот от копья, а копье от пики.
На военном совете решено было ставить мелиорцев – южан и северян – вперемешку, самое крупное – тысячами. Взаимная ревность удвоит их стойкость. Гвардии же объединить и использовать как единую силу.
Днем и ночью на южном берегу Кипени рыли землю, насыпали валы, возводили частоколы из заострённых ошкуренных брёвен, наклонённых в сторону реки. Кое-где земляные работы сопровождались таинственностью: там люди Януара готовили врагу какие-то особые гадости; об этом говорили шёпотом. Но многие видели те возы, крытые мешковиной, что подъезжали с тяжёлым скрипом, а отбывали с лёгким.